Родители, которых мы достойны

— Я на это не сяду! — Кайло демонстративно цепляется за перила дедушкиного крыльца обеими руками. — Прекрати — он…довольно… У него есть колёса, — Энакин некоторое время с порога с интересом рассматривает конструкцию под Хаксом, а потом с видом эксперта поворачивается к внуку. — Родной, хватит показывать нам пример младенческого автоматизма — в твоём возрасте хватательный рефлекс уже является патологическим. И вообще, Хакс же как-то на нём сюда приехал? — От него я подобного не ожидал, — Кайло ковыряет перила ногтем и внезапно кричит. — Хэй, а завтра ты скажешь, что у тебя есть остров и семья в Мексике? — У меня никого нет в Мексике, — Хакс осторожно покидает железного коня и подходит к Скайуокерам. — Я же тебе говорил — это всё Фазма… — Твой мотоцикл зовут «Фазма» — извините, что вмешиваюсь? — Старший Скайуокер не может сдержать профессиональный интерес и подбирается поближе. — Нет, это его бывшая чокнутая соседка, — Кайло успевает ответить быстрее и снова взрывается. — Мало того, что все её придурковатые кавалеры-качки долбились в твою дверь, потому что не могли сосчитать этажи, так теперь ты ещё помогаешь ей избавить наш мир от этой груды металла. Почему она не попросила какого-нибудь безмозглого кретина сделать это? Хакс не может вставить и слова, поэтому молча переглядывается с Энакином, который сочувственно чешет бровь. Наконец поток ярких оскорблений иссякает, и Хакс продолжает с использованием максимально ровного тона: — Она не просила меня от него избавиться. Это подарок, хорошо? Фазма сама собрала его из остатков…не слишком в этом разбираюсь, но, возможно, из других мотоциклов. Он зарегистрирован, и у меня есть документы — если тебя волнуют правовые аспекты… — Меня волнует, не развалится ли эта штука, когда мы поедем! Потому что выглядит он так, словно держится исключительно с помощью веры в его способность двигаться. — Ну, мотоцикл выдерживал меня и Финна, а он был…плотнее, чем… — Хакс не успевает договорить, потому что Кайло как-то странно всхлипывает: — О, ну давай, расскажи мне, как ты рассекал на этом чудовище с другим парнем, — это определённо изменит мой настрой! Хакс на мгновение зажмуривается и отвечает уже далеко не таким ровным тоном: — Фазма позвала его, чтобы Финн научил меня управлять этой, как ты говоришь, штукой! Я трижды рвал джинсы, однажды проехался подбородком по асфальту, и бессчётное количество раз ронял мотоцикл на себя. А ты говоришь так, словно я там отлично проводил время! И знаешь, что? — он переходит в наступление. — Можно подумать, ты сидел и всю жизнь ждал меня! И хранил верность мифическому Хаксу… — Могу по секрету сказать — так и было, — Энакин салютует с порога неизвестно как оказавшейся в руках бутылкой. Кайло густо краснеет и поворачивается к предателю: — Неправда, я не был де… Я спал с Рей! — и добавляет уже тише. — Она была уверенна, что я люблю настенные росписи… — О, ну, это всё меняет, конечно! — Энакин не скрывает удовольствия от происходящего и подмигивает слегка опешившему Хаксу. — Слышишь, какое опытное сокровище тебе досталось? Куда вам с мотоциклистом до него… Кайло садится на ступеньку и прячет уши между коленями. Энакин делает глоток и с восторгом замечает, как шевелится живая изгородь — представление для соседей выходит первоклассное. Хакс несколько раз открывает и закрывает рот, а потом садится рядом с «опытным сокровищем».

***

      Где-то в баре аэропорта имени Артуро Мерино Бенитеса под Сантьяго Хан Соло раскрывает первую за многие недели газету на английском и показывает людям, волею судеб коротающим тягучие часы ожидания рядом с ним, фотографии. «Это моя жена!». Усталый мужчина с дипломатом, засыпающий над стаканом тощий пацан, грустно-красивая агонией молодости проститутка. Они вряд ли в это верят, но пока кто-то оплачивает их выпивку… Твоя жена может быть хоть Королевой Бескрайнего Космоса — им плевать. Хану почему-то очень хочется прямо сейчас оказаться в Нью-Йорке. Может быть, даже зайти домой. Увидеть Лею. «Старею?» — он делает бармену знак и лезет в карман за телефоном.

***

      Где-то на краю света Люк Скайуокер просыпается от резкого звука извещения о приходе электронного письма. Он задумчиво смотрит на имя отправителя — «ятвойотец». И на тему: Соло. Достает и надевает очки, открывает текст и читает первые строки. Не работает! Зачем эта многолетняя аскеза, зачем им твердят о смирении, если одно только слово так легко разрушает всю тщательно выстроенную систему. Члены ордена свободны от привязанностей! Смешно… Он не свободен. Он привязан к прошлому и к…к этому человеку. Этого не изменить никакой медитацией. Он должен поехать…       Отец. Какое право он имеет сейчас, через много лет, говорить ему такое? Опять его эксперименты? И снова он слышит хорошо поставленный голос: «Тщательно продуманный и поставленный эксперимент даёт пищу для интеллекта и доставляет немалое эстетическое удовольствие, мальчик мой. Попробуете поучиться в разных классах — я хочу проверить взаимное влияние близнецов на когнитивные функции друг друга». А Люк не знал слова «когнитивные» — он просто не хотел расставаться с сестрой. Всё равно — надо ехать. Пусть отец смеётся, пусть Лея хмурит бровь, пусть Хан… Решено: он отправляется утром, иначе это не отпустит его никогда.

***

      Где-то у себя в кабинете Брендол Хакс лениво прикидывает, сколько дополнительных ракет «земля-воздух» он сможет выкроить, если сэкономит на замене ядерного топлива и капремонте авианосцев. У него болит голова, но как-то необычно. Боль ласково обнимает затылок, лижет виски, сворачивается клубком в глазнице. Авианосцы, истребители, нефтяные танкеры кружатся перед ним, и генерал закрывает на минуту глаза, опуская многострадальную голову на сложенные на столе руки. Он спит, и ему снится переносной зенитно-ракетный комплекс «Стингер», из которого вылетают избиратели.

***

Где-то Лея Органа достает из ящика стола пачку писем. Она не сентиментальна, но первые же строки — обращение: «Моя соратница!» заставляют горло сжаться. Бейл Органа был великим человеком. Не «отвратительно-уклончивым», как называл это её отец. «Он хочет заниматься политикой и остаться чистым. Хочет пожимать руку мэра и обнимать бездомных, которых этот мэр и американское законодательство лишили жилья. Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч. Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих…» — Ты цитируешь Откровение, но не веришь в Бога, — Лея Скайуокер прижимает к груди очередное послание от политического кумира и в гневе бросает отцу. — Ты лицемерен! И для тебя это — всего лишь повод для шутки. — Почему же «добрые граждане Америки» могут склонять мои книги на воскресных проповедях, а я — нет? — Энакин улыбается дочери. — Кроме того, никто из них не осилил и десятка моих страниц, а я могу цитировать любимые места из их Книги Книг наизусть. Кто же из нас больший лицемер? А по поводу твоего Органы… У меня вызывают отвращение не его «деревни добра», не заискивание перед властями и даже не отвратительный вкус в выборе галстуков. Хотя последнее — непростительно, конечно… Он пытается осесть посередине между крайностями, в умеренной зоне. И получает вместо веры в яростного и карающего Бога спокойную совесть, вместо наслаждения — приятно-полезные ощущения, вместо свободы — всего лишь удобство в выборе сорта арахисовой пасты. Меня выводит из себя эта бессмысленная попытка найти равновесие между бесчисленными восхитительными крайностями человеческого поведения. — Не всем нравятся крайние температуры, отец. Некоторые не против «мещанского» комфорта. И безопасности. Люди готовы пожертвовать сомнительной «полнотой существования» ради сохранности своих жизней, домов. Жизни своих детей. — И я не против, девочка моя, — Энакин горячо подхватывает её слова. — Но их самодовольство режет мне слух. Они считают, что нашли рецепт всеобщего счастья… А мне не нужны их домики, заборчики, отпрыски… Меня не заботит их безопасность, меня волнует их ограниченность и тупая недоверчивость… Лея вспыхивает и почти кричит: — Ты из своего снобистского научного мирка не можешь просто так называть людей идиотами! Бейл Органа делает для каждого из них больше, чем ты со своими психами можешь представить. Её отец грустно улыбается и примирительно отвечает: — Радость моя, мне кажется — наша беседа потеряла конструктивное звено. Я не собираюсь запрещать или как-то ограничивать твоё…политическое самоопределение. Если тебе так нравится этот Органа… Может, мы попробуем обсудить эти вопросы, когда ты проверишь свои убеждения на практике. Или когда дозреет твоё чувство юмора».       Она повзрослела. Переросла некоторые пункты программы Бейла Органы. Она мать взрослого (ох!) сына и кандидат в президенты. Но к этому разговору они с отцом так и не вернулись. И, вероятно, её чувство юмора так и не дозрело до уважаемого Энакином уровня. Лея Органа решительно отгоняет все воспоминания о юношеских дебатах с родителем и погружается в письма.

***

А на крыльце перед домом Скайуокера-старшего Хакс наконец-то собирается с мыслями и говорит: — Я…не знаю, что сказать. Энакин подаёт голос с порога: — Ну, ты можешь гордиться, что… — его обрывают два гневных взгляда от дорогих мальчиков, на что дедушка ловко пятится в глубь дома и демонстративно отпивает из бутылки. Кайло смущенно чешет нос и, не глядя на Хакса, в свою очередь пытается избавить атмосферу от доли неловкости: — Я погорячился. Неплохой…мотоцикл, наверное. — Да, неплохой, — его собеседник задумчиво кивает и переводит взгляд на одни огненные уши. — И ты до меня не…не спал с мужчинами? — Да я и не хотел с ними спать! — Кайло упорно рассматривает «железного коня» — Это всё ты…виноват. Хакс пытается сдерживаться, но губы всё равно расползаются в предательски широкой улыбке. Он внезапно обнимает своё «опытное сокровище» и что-то шепчет ему на ухо. Кайло подскакивает на месте и кричит: — Дедушка! Мы поехали домой! Вот прямо уже сели и поехали… — И безопасность транспортного средства тебя больше не волнует? — Энакин снова выходит на крыльцо. — А комплекция предыдущих…пассажиров не тревожит? — Оставайся с миром, старый провокатор, — Кайло решительно подходит к мотоциклу и торопит владельца. — Радость моя, мы едем уже или нет? Хакс кивает Энакину: — Держите нас в курсе, — и подаёт Кайло шлем. Мотоцикл Франкенштейна заводится со странными хлопками, и они быстро покидают пределы дедушкиной видимости. Энакин горделиво обводит взглядом округу, делает последний глоток и громко подводит итог для всех зрителей:  — Да, это мои мальчики! И вам хорошего дня, дорогие соседи. Хорошего дня!