Чумной маскарад

Черный с золотыми деталями экипаж мчался по центральной мостовой под эскортом кавалерии. Гусары в седлах знали, что в экипаже едет не кто иной, как епископ Аврелли. За его жизнь они отвечали головой. Оттого в руках у них были мушкеты, поверх мундиров легкие доспехи. Оттого они оценивающе смотрели по сторонам и разгоняли зевак. Минуя улицу за улицей, оставляя за собой высокие, извергающие из труб едкий дым дома. Григорий Аврелли был облачен в парадное одеяние: пурпурную сутану и колпак. На груди у него весела жемчужная нить — символ Амора. Когда экипаж сделал остановку, ожидая, пока опустится мост, он завороженно провел по ней ладонью. Бросив взгляд, какой бывает у коршуна, на холодные речные волны, Григорий с грустной ухмылкой вспомнил о происхождении этого символа. Древние писания гласили, что до начала эр народ острова, в будущем ставшего сердцем Костелии, был угнетен Великими Ханами. Людей как скот держали в загонах, жаркими полыхающими днями отправляя на работу. Женщины, что покраше, обслуживали господ, что повыносливее, трудились в полях. Мужчины работали и умирали на стройках, их замуровывали в стенах все новых городов. А еще были несогласные — люди, протестовавшие против рабской жизни. Не важно, с оружием они были или с пером в руках — их ждала страшная участь. Мятежников делали ловцами жемчуга: усмиряли кнутами, а потом бросали в лодки и везли на глубину, в бездну, как принято было говорить. Из десяти нырнувших ловцов, чаще всего возвращался только один, набравший большую горсть раковин. И упаси его боги Ханов, если в них не оказывалось жемчуга… Наградой становилось прощение. Ханы разрешали вернуться в город на прежнюю работу. Но проще было умереть, чем вернуться. Океан никогда и никого не отпускал просто так: он оставлял на коже свое соленое дыхание, он лишал ушей и глаз. Он шептал на прощание что-то такое, от чего любой ловец становился покорным и безвольным. Он лишал разума. Хуже него только мрак. Восхищался ли Григорий Аврелли Ханами? Да! Хоть и чтил подвиг Амора, освободившего людей от гнета. Ханам стоило отдать должное, они создали самую покорную расу, живущую надеждой. Чем покорнее человек, тем крепче порядок в государстве, тем авторитетнее власть, тем преданнее вера. Человеку главное верить. Неважно в кого: в богов Ханов, Адена Амора или, на худой конец, в свои силы. Пока у него эта вера есть — он чувствует себя живым и свободным, даже если закован в кандалы. Задача пастора — направлять. Разводной мост со скрежетом коснулся мостовой, и экипаж резво тронулся с места. Он нырнул под своды арок, проскочил торговые ряды и вот уже бежал по протяженной аллее к внушительному белому зданию с высоким куполом, с множеством корпусов и двухъярусных окон — капитолию. У большой чугунной ограды, честь эскорту отдали стражи и, точно какой-то отлаженный механизм, синхронно распахнули ворота. Экипаж подъехал и, плавно остановился у мраморных колонн — кариатид, мощными руками держащих балкон. Дверь Григорию Аврелли услужливо открыл кучер. Тут же два голоса в унисон поприветствовали епископа, будто эта речь была заранее заучена и несколько раз отрепетирована: — Рады видеть вас, Ваше Святейшество. Его встретили Механист и генерал Грасс — главные гости вчерашней вечерни. Механист вежливо протянул руку, помогая Григорию Аврелли выйти из экипажа. Генерал Грасс в знак приветствия снял шлем и поклонился. Тут же прозвучал хриплый старческий голос: — Мои преданные сыновья, мы собрались, чтобы выдвинуть наши требования лично королю и патриарху Де Лонэ. Собравшись вчера вечером мы пришли к общему мнению: начать реформацию нужно с очищения старого города от ереси. — Реформацию? — дернулись уголки губ Механиста. — Старый город нельзя излечить верой, только огнем и мечем, — не в первый раз продекларировал Грасс. — Как и всю Костелию… Ровно в ногу они втроем зашагали по мраморной лестнице, к массивным дверям. — Вы глубоко заблуждаетесь, господа, — покачал головой Механист. — Вчера, как мне казалось, речь шла о другом. Что старому, что новому городу в первую очередь нужно лекарство от чумы. Что бы там ни говорили о докторе Риччи, относительную безопасность пока что могут гарантировать только мои респираторы, сменившие ур-родливые и почти бесполезные чумные маски. Кстати о Риччи… — Само собой, — поддержал Григорий Аврелли, с каждой ступенькой задыхаясь и шагая все медленнее. Но вот, достигнув террасы и отдышавшись, он, гордо выпрямив сутулую спину и встретившись со взглядом Механиста, заявил: — Но нельзя забывать, что, несмотря на то, что старый город ограждён от всего набожного и цивилизованного мира стеной, смрад и грязь так и сочатся из него. Из-за мародеров случаются новые вспышки чумы, хотя, казалось бы, зараза в первые дни выкосила все прибрежные кварталы на востоке. Контрабандисты подкупают констеблей и на лодках вывозят награбленное. Ведьмы пьют кровь и сводят людей с ума во сне и наяву. Этот мерзкий рассадник человеческих пороков создали мы сами, бросив подданных на произвол судьбы. Теперь же пора искупить этот грех перед Амором. Услышав намерения его благородия, генерала Грасса, я был полностью солидарен. Вся Гарриста должна быть исцелена и очищена от ереси, а затем и вся Костелия. — Золотые слова, святой отец, — мощной рукой осторожно похлопал его по плечу генерал Грасс и одарил улыбкой. — Мы, кажется, ушли от разговора о докторе Риччи… — вновь вклинился Механист. Они вошли в огромный зал под куполом. Сверху, с позолоченной фрески, словно с небес, на смертных взирал Аден Амор в окружении свиты. Чуть ниже, на втором ярусе, вниз смотрели вылитые из серебра апостолы — проповедники его веры. На первом ярусе же сидели адепты, принявшие его учение. Тоже неживые. Бронзовые. Если расставить всех в иерархическом порядке по убыванию, можно было подумать, что люди в зале в таком случае сделаны из самого дешевого материала — плоти и крови. У главного входа в королевскую приемную стояли по стойке смирно, казалось, даже не дыша, два стража. Впрочем, выполняли они, скорее, сугубо декоративную функцию, ведь Григорий Аврелли не постеснялся продолжить разговор на повышенных тонах в их присутствии: — А что до Риччи, мой верный слуга, лучший врачеватель чумы в Гаристе, Винсент Астор, лично видел, как эта девушка излечила сына святейшего патриарха. Механист остановился на середине зала и негромко топнул ногой. Опередившие его генерал Грасс и Григорий Аврелли обернулись, окинув недоуменными взглядами. — Риччи, Риччи, Риччи, — процедил Механист, потирая ниточку усов, — почему вы даже не предполагаете, что она, скорее всего, мошенница и скоро ей отрубят голову? — Но Винсент Астор… — Преступник и убийца, — бесцеремонно перебил Механист, сделав уверенный шаг навстречу. — Хорошо, что мы все здесь знаем об этом, ведь так, господа? — Клевета! Григорий Аврелли резко вскинул руку и ощутил, как волнение или совесть точно паразиты начинают больно грызть изнутри. Самуэль Астор… Он был слишком опасен для церкви, и это, как никто другой, знал патриарх де Лонэ, давший и лично подписавший указ об устранении неугодного барона. Пришлось подставить под это грязное дело верного слугу, самого преданного ему человека, обязанного жизнью. Вспомнился давний эпизод: Григорий — простой аббат, перед ним на коленях стоит прихожанин — солдат, вернувшийся с войны. В городе хаос — «Длань господа» уже привезла с материка заразу, и случилось неизбежное. У солдата нет лица — только старая чумная маска, выточенная из черепа огромной птицы. Солдат умоляет о спасении, говорит, что осознал пустоту и ужас земной жизни. Аббат Аврелли дарует желанное утешение. Но за эти тягучие часы он слышит и чувствует столько боли, столько горя, сколько не повидал, наверное, ни один не сошедший с ума человек. Он клянется солдату, что возьмет его в подмастерье и поможет очиститься от грехов, поможет притупить воспоминания о страшном прошлом и начать новую жизнь под сводами достраивающегося Гаристского собора. Какая ирония… Собор достроили в разгар эпидемии, когда чума выкосила богатые кварталы, ставшие старым городом. — Вы скупы на аргументы, святой отец, — тихо засмеялся, щуря хитрые глаза, Механист. — Господа! — вмешался генерал Грасс. — Я не хочу прерывать вас, но король не любит ждать. Мой хронометр показывает, что пора уже явиться на прием. Он сделал короткую паузу, наблюдая, как Механист и Григорий Аврелли без слов продолжают дуэль, начавшуюся еще вчера. Затем, проведя мощной ладонью по густой рыжей бороде, встал на сторону епископа: — Церковь и государство едины, господа. Врагов надо истреблять… И богохульников-еретиков, и ведьм, и зажравшихся аристократов, и продажных вояк с констеблями. Пусть только встанут на пути. — Абсолютно верно, — отрезал Аврелли. — Как и верно то, что время убегает, господа, — промурлыкал Механист и попросил стражей впустить в приемную. Двое, как на подбор подтянутых, мужчин в красных мундирах выполнили просьбу, распахнули двери, и перед гостями открылись обширные купальни с мраморными стенами, играющими на арфах музыкантами и настоящими пальмами, раскинувшимися вокруг бассейнов. В отличие от темного зала, свет здесь бил отовсюду, а вместо сухого запаха извести в воздухе благоухали экзотические ароматы. Стены же, выложенные разноцветной мозаикой, создавали иллюзию, что купальни утопают в драгоценностях. Однако вовсе не роскошь, утонченность и масштаб поражали воображение. Его буквально шокировал сам король. Нигде в мире больше не увидишь такого человека, не просто упитанного или толстого, а огромного. На нем, судя по всему, совсем не было одежды, и он едва-едва помещался в самую большую ванну. На круглом, как у младенца, лице, можно было разглядеть только две эмоции. Он как раз беседовал с патриархом де Лонэ, и скулы выдавали то полное безразличие, то нелепую озадаченность, от чего резко обозначались складки на подбородке. Рядом сидел второй епископ и озадаченно внимал разговору. Картину дополняло огромное количество яств: торты на золотых тарелках, зажаренные поросята на фарфоровых блюдах, масла в хрустальных графинах. Вокруг порой слышался кокетливый смех жриц Амора, щеголявших в прозрачных туниках. Они ублажали купальщиков, мыли их упитанные тела. Двери захлопнулись, и первым по купальням эхом разнесся голос Механиста: — Добрый день, августейшие государи. — Добрый, добрый, господа, — грузно пробасил король. — Грандиозно выглядите, Ваше Величество, Рудольф Амор Восемнадцатый, — подметил следом Грасс, хотя было не совсем ясно, комплимент ли это. — Да-а-а, — рассмеялся король, — грандиозно, в точку. — Осмелюсь предупредить, что неумеренное потребление пищи крайне вредит здоровью. Ваше сердце… — Начал Грасс, но был перебит. — Не волнуйтесь, там, где должен располагаться этот орган — вакуум, — неслышно шепнул Григорий Аврелли. — Ты не первый, кто говорит мне это, — расплылся король в улыбке. — Смешной человечек. Грасс неприязненно поморщился и прорычал что-то себе под нос. Тут же неловкую паузу заполнил Григорий Аврелли: — Прежде чем огласить наше прошение, хотелось бы обратиться к пресвятейшему патриарху, господину де Лонэ. Глядя на де Лонэ, низенького, сытого, сидящего в ванне в окружении женщин, Григория Аврелли все сильнее охватывала едкая злоба. В груди бушевало противоречие: священный кодекс запрещал ему даже думать плохо о наместнике Амора на земле, но глаза и разум кричали об обратном. Они все сильнее и сильнее норовили взять верх над убеждениями. И если бы не таящийся где-то под сердцем страх, Аврелли задал бы наболевшие вопросы: почему патриарх и второй епископ не появляются на службе? Почему пришлось направить на грех Винсента — верного слугу? К своему сожалению, он был обязан продолжить обращение таким же вежливым сдержанным тоном: — Вашему дорогому сыну, Аарне, больше ничего не грозит, вы, наверное, слышали? — Разумеется, — вальяжно ответил патриарх, приняв бокал с красным напитком из рук одной из женщин. — Мне пришлось уехать из имения, как и нашему августейшему монарху из дворца. Видите ли, Григорий, в этом есть даже некоторый символизм. Капитолий был построен после гибели Адена Амора. Фактически это первый храм, принявший скорбящих и благодарных ему людей Костелии. Их души спаслись в священных стенах этого места благодаря молитвам апостолов. Наши тела спаслись здесь же уже в новой четвертой эре. — К всеобщей скорби чума прогр-р-есирует, — вставил Механист, — теперь она не только болезнь бедных, но и богатых, так? Чего стоит только смерть Самуэля Астора… Все мы знаем, что он скрывал чуму, и убил его отнюдь не какой-то злоумышленник… — Я попрошу, аккуратнее с языком! — шикнул Григорий Аврелли. — Нет, — покачал головой патриарх де Лонэ, — пусть говорит, мне очень интересно. Вы, Григорий, слишком стары, чопорны, и, не побоюсь заметить, слепы от фанатизма. Григорий Аврелли еле сдержал гнев. То, что он считал набожностью и преданностью кодексу, со слов Неприкасаемого и святейшего человека в королевстве, вдруг стало фанатизмом. Кажется, еще одно такое высказывание, и случится взрыв, Григорий скажет все, что так наболело на душе, что излил вчера на вечере Грассу и Механисту. Механист тем временем продолжил: — Проблема эпидемии стала особенно остра, в старом городе процветают контрабандисты, которые вместе с награбленным привозят чуму в богатые кварталы. Мы имеем две проблемы: с продажными констеблями и гигиеной. К сожалению, далеко не все хотят покупать и носить мои респираторы. К сожалению… — В ваших респираторах скоро отпадет надобность, ведь лекарство доктора Риччи подействовало. — Теперь перед нами стоит новая проблема — старый город, — подхватил нить разговора генерал Грасс. — После того, как эпидемия выкосила его, там поселился человеческий мусор, пришедший из других кварталов, сбежавший из тюрем. Они плодят чуму. Наше прошение заключается в том, чтобы отдать указ опустить все мосты в старый город, пустить туда солдат и инквизиторов во имя очищения. Это станет началом. Потом мы пройдемся по каждому городу архипелага, чтобы победить ересь и даровать лекарство больным. — Мы уже это обсуждали, господа, — Тихо произнес Механист, похоже, не желавший быть услышанным патриархом, вторым епископом и, упаси Амор, королем. — Лекарство было проверено лишь на одном человеке, и то ребенке, вы зря полагаетесь на свои амбиции. Теперь, похоже, поняв, что разговор идет совсем не в то русло, в которое ему хотелось бы, он тактично отошел назад. Он будто заранее знал исход этого прошения и пришел лишь затем, чтобы подтвердить доводы. Лебединой песней громко прозвучали его последние слова на встрече: — Если Риччи окажется самозванкой, у города пропадет недавно появившаяся надежда. Отнимать у народа надежду, что леденец у несмышлёного младенца — крики, требования… Вновь начнутся беспорядки. От них мы отгородились, когда старый город, когда-то богатейшую часть города захлестнул хаос. Я призываю к благоразумию. Я здесь за тем же, за чем и эти благочестивые господа: просить. Я прошу вас, Рудольф Амор Восемнадцатый, принять мои слова к сведению и не тратить время на какую-то девку с острова Свободы. Прошу не разоряться и на военных, ведь от них будут только реки крови, только разрушения. Грасс презрительно фыркнул, но не осмелился перебить. — Я прошу оговорить и выделить мне сумму из казны, которая будет распределена между нанятыми квалифицированными врачами с юга, а не некомпетентными лекарями подземелий. — Это упадничество и грабеж! — не выдержал Грасс. Его поддержал одобрительный шум голосов. Казалось бы, вот стоят высочайшие, интеллигентнейшие люди королевства, но, только услышав эти слова, они, на потеху королю, набросились на Механиста как стая волков. Несмолкающий гул был прерван мощным голосом генерала: — Вчера и речи не было об этом! — Тихо! — пробасил король и тут же все стихло. В купальнях стало так безмолвно, что удалось услышать топот копыт с улицы. Это подъезжал к парадному входу экипаж. Рудольф Амор Восемнадцатый, горделиво поднял тяжелый подбородок и с презрением посмотрел на гостей. Потом, правда, его лицо смягчилось, и по глазам стало ясно, что ему просто смешно от происходящего. — C вами и шуты не нужны. В следующий раз не нужны будут прошения, мы сами пригласим вас. Я так понимаю, инициатором стали вы — Аврелли? — Спросил патриарх оскорбительно строго, готовясь сыпать упреками. Григорий Аврелли не растерялся. Наоборот, поправив жемчужную нить, он принял удар на себя, ответив «да». — Один из вас хочет вторжения, другой денег, а чего, осмелюсь спросить, хотите вы? Неужели, правда очищения душ людей в старом городе и божьей благодати. Хо-хо-хо… Кокетливый смешок, какой бывает у ловеласов. Такой, каким смеются сынки аристократов, издеваясь над соперниками по карточной дуэли. Какой не позволит себе ни один истинно верующий в Амора священнослужитель, а уж тем более патриарх. И хотелось возмутится, задать вопрос в лоб, но де Лонэ раньше расставил все по своим местам: — Я вам не верю, Григорий. Вы опасный человек, поэтому мы не желаем видеть вас в своей свите, поэтому, если хотите знать, не пригласили в капитолий. — де Лонэ провел рукой, неосознанно указав на выход, но тем самым только сильнее оскорбил Григория Аврелли. — Занимайтесь своим делом — принимайте прихожан в Гарристском соборе. Вы знатный оратор, люди верят вам. В голове как будто что-то лопнуло, оставив нестерпимую боль. Обессилевший от унижений и злобы, Аврелли опустил руки, и с его губ тихо слетело: — А вы знатный чревоугодник и торговец индульгенциями… Патриарх де Лонэ услышал это, Григорий Аврелли был готов поклясться Амором. Его брови резко взлетели вверх, а рот чуть приоткрылся. Но возмущения патриарх так и не показал. Тогда же король подвел итог встрече: — Я устал. Вы все меня утомили. Я не разрешаю ничего делать. Повелеваю оставить как есть. Когда-то амбиции знати склонили меня к решению вступить в войну. Все эти нечистые на руку аристократишки были признаны врагами и казнены после окончания бессмысленной бойни… Что на Арлианском континенте, что на острове Сводобы, что в Костелии... Враги повсюду. Невычислимые и непреклонные. Может, и вы враги? — ткнул пальцем он в Механиста, генерала Грасса и Григория Аврелли. — Я доверяю патриарху де Лонэ, его брату, второму епископу, а также совету капитолия. Вы же лезете не в свое дело. — Мы хотим сделать Костелию лучше! — Выпалил Грасс, окончательно отбросив страх, выйдя за рамки придворного этикета. — Ваше Величество, если среди нас и есть враг, то только он, — указал генерал на Механиста, — изобретатель, который на пару с покойным Самуэлем Астором отрицал Амора. Но даже он с его машинами бессилен перед врагами там, за поднятыми многоярусными мостами. Я в последний раз прошу прислушаться ко мне и епископу Аврелли, я именем Амора прошу дать разрешение на начало реформации. Мы должны перестать бездействовать, должны бороться… Король демонстративно зевнул, оборвав генерала Грасса, но тот все же закончил: — Мы победим врагов! — Мы не победим, мы неизбежно проиграем, — уныло заверил король. — Его Величество всегда прав! — в один голос поддержали патриарх и второй епископ. По чьему-то указу распахнулись двери. В купальни вошел слуга в парике и нарядном платье, держа в руках часы на цепочке: — Приема ждут другие господа, — хрипло заявил он. — Вы превысили лимит. Трое гостей ушли, ради приличия отвесив поклон королю и патриарху, но не попрощавшись друг с другом. Безмолвно ушли поодиночке. И только Григорий Аврелли привлек к себе внимание, лихорадочно повторяя одно единственное слово «Карету!».

***

Пламя. Все целиком было заполнено пламенем, истошными воплями и канонадой. Диана Риччи стояла на утесе, со слезами на глазах наблюдая, как вдали сгорают хлопковые плантации, как от столбов едкого дыма почернело небо. Природа в тот день неистовствовала под стать людям, большие зеленые океанские волны шумно разбивались о берег. Смерч закручивал огонь в воронки, сводя с ума всех тех, кому доводилось видеть это зрелище вблизи. — Доктор Р-ричи, — раздался за спиной вкрадчивый голос. Диана робко обернулась и ее испуганный взгляд встретился с парой широко раскрытых карих глаз. Печально знакомый человек находился в опасной близости от нее. Его стройное тело облегал бурый сюртук, а на гладком лице под тонкой ниточкой усов сияла лукавая ухмылка. На голове красовался цилиндр, но ветер безжалостно подхватил его и унес прочь. — Д-да, — нерешительно ответила Диана и сделала два шага назад, оказавшись на краю утеса. — Мне нужно ваше лекарство, — уверенно заявил человек в сюртуке. — Отдайте мне его, а утром я передам вам оружие. Вы спасете родной остр-ров, станете героем. А я исцелю Костелию. Старый король отживет свое, сменится власть, и мы начнем строить гигантские летающие машины, положив начало новой эпохе. Отживут свое парофрегаты, мы будем парить над океанами, подобно птицам… Его слова только обострили страх, но подействовали завораживающе, как демоническое заклятие. Диана достала из кармана кожаного жакета маленький пузырек с синей жидкостью и протянула ему. Человек в буром сюртуке не просто взял, а буквально отобрал его и напоследок бросил: — До скорой встречи! Резкий толчок, и ужас сковал разум, когда Диана потеряла почву под ногами. Сначала были оглушительный свист и тяжесть. Потом последовал удар. Дальше лучше бы наступила смерть.

***

Что-то сжалось в груди болезненным комком, заныло и застонало. Утес, пожираемый пламенем остров начали таять в густом тумане сознания. В голове что-то загудело, перед глазами вновь промелькнуло расплывшееся в издевательской ухмылке лицо убийцы. А потом все это в один короткий миг сменилось сухим цокотом копыт. Диана тяжело задышала, ее веки поднялись, и только сейчас она с горечью поняла, что задремала. Она не спала всю ночь: сидела в углу камеры, ожидая возвращения жуткого человека в чумной маске. И лучше бы пришел он, чем этот изверг… В тюремном фургоне напротив нее сидел старший констебль, не сводя глаз. Гэбриэлл — хорошо запомнила его имя Диана. Тот посмотрел на нее неприязненно скривившись и процедил: — Ну как спалось, принцесса? Убедил я тебя на рассвете, что если будешь и дальше упираться — я продолжу… — Прекратите! — испуганно воскликнула Диана. Этот человек очень любил боль. И если тот демон в чумной маске старался вести разговор, понимал ее как доктор доктора, то старший констебль был самим воплощением насилия. Диана была готова поклясться, что если бы приказали, он мог бы избить беззащитного ребенка ради нового титула. Довод только подкреплял дошедший от арестанта из соседней камеры слух, что Гэбриэлл получил новый титул сдав суду сослуживца, пропустившего лодку в старый город. Резко, как солнечный удар, Диана ощутила дрожь в коленях и невыносимую боль в горле. Старший констебль замахнулся дубинкой и остановил удар у самой шеи, крепко прижав к ней шипастый наконечник: — Не смей повышать на меня голос, слышишь?! Глупая баба! В его глазах угрожающе промелькнули злые огоньки. Он почувствовал, как слаба его жертва, он понял, что рядом никого нет, и в запертом фургоне они одни. — Знаешь, принцесса, я больше не буду тебя бить… — ехидно проговорил он и провел пальцем по ее подбородку. — Я заставлю тебя выдать рецепт иначе. Диана с ужасом поняла, что не может дышать, а шип все сильнее давит на горло. «Проклятая сыворотка!» — Мелькнула мысль. А потом левая рука Гэбриэлла коснулась ее предплечья и медленно опустилась на талию. — Ты вся трясешься… Мне нравится. Беспомощный стон сорвался с бледных Дианиных губ. Кажется, он решил грубо подкрепить уверенность, что она выдаст рецепт, а не выкинет снова какой-нибудь фокус. — П-р-р! — донесся снаружи голос кучера и фургон начал сбавлять ход. Это не остановило Гэбриэлла. Его пальцы больно сжали бедро, и он точно змей прошипел что-то, завороженно смотря в глаза жертве. Сложившаяся ситуация вскружила ему голову. Дверь фургона спасительно скрипнула, яркий солнечный свет ослепил и Диану, и старшего констебля. Точно образ призрака из Амилета, показался силуэт чумного доктора. Он быстро приблизился, черная рука схватила Гэбриэлла как котенка за шкирку, от чего тот выронил дубинку. Грозный голос из-под маски гневно гаркнул: — Это еще что такое?! Гэбриэлл нерешительно обернулся и наигранно хихикая проговорил: — Это совсем не ваше дело, док. Девка оказала сопротивление… Хе-хе. Хотела сбежать. Я же не мог позволить ей сделать это… Кем бы ни был этот человек в чумной маске и черных одеждах, какие бы цели ни преследовал, Диана была ему безумно благодарна. Она быстро задышала, ощущая каждый глоток воздуха как последний, с трудом поднялась на ноги, почувствовала, как кандалы начали сильнее давить на руки, и как по-прежнему болит горло. — Эй, парни, уберите его от меня! — беспомощно крикнул Гэбриэлл, когда понял, что проклятый доктор не уйдет. Тот уже стоял вплотную и, похоже, в любую секунду был готов растерзать его. И он бы, наверное, сделал это, если бы не подчиненные Гэбриэлла, грубо оттащившие его. Старший констебль отряхнулся, вышел из фургона и велел следом вывести пленницу. Тут же двое стражей порядка схватили Диану под руки, и когда она, наконец, покинула злосчастный фургон, то ощутила долгожданную утреннюю свежесть, запах росы и недавно прошедшего дождя. У нее закружилась голова, но совсем не от запахов. Перед ней буквально в сотне ступенек высилось грандиозное здание, которое она видела разве что в книжках на картинках. Оно было целиком построено из камня, от чего выглядело мрачно и грубо, из узких многоярусных окон, казалось, на нее взирали демоны, ведь кому еще жить в таком месте? Диана слышала и читала про Гаристский Собор, но никогда не думала, что он такой неоправданно большой и угрюмый, похожий не на храм божий, а на замок, в каких живут чудовища. Образ довершала башня, настолько высокая, что доставала до облаков и светила, гремела колоколами всему городу. На свое же горе, Диана не смела ничего сказать об увиденном, единственное, что она успела пролепетать,перед тем как ее увели: «спасибо». Благодарность, кажется, дошла до доктора, он спешно устремился за ней и констеблями. И пускай они не подпускали его близко, он не желая потерять Диану из виду, с каждой ступенькой к огромному порталу прибавлял шаг. Диана все еще ощущала омерзение от приставаний Гэбриэлла, и на доктора, когда удавалось обернуться, смотрела с надеждой. Они вошли в главный зал, где прихожане собирались на утреннюю молитву. Здесь Диана почувствовала себя еще меньше, чем у подножья собора. Потолки казались ей невероятно высокими, святые образы с витражей смотрели на людей исподлобья. А еще тут стоял неприятный малознакомый запах. Воска и ладана, поняла Диана, увидев свечи в руках прихожан, ароматические вазы у оснований колонн. Тогда же в чуткую тишину ворвался церковный хор, но его разбавили крики старшего констебля: — Расступитесь! Расступитесь! Зал наполнился аханьями и громкими перешептываниями, все поняли, кто та пленница, что ведут констебли. И Диана хотела бы задержаться здесь, но через зал ее провели слишком быстро, завернув в узкий коридор, а затем и на очередную лестницу. Лестницу в кромешную тьму. Резкий контраст оказался сильнее удара старшего констебля. Вот только что был торжественный зал, вот готовились к молитве живые люди. А вот перед ней предстало темное холодное подземелье, едва освещаемое светом факелов. Это очень напоминало тюрьму, от того Диане стало не по себе. Может, они привезли ее в очередную пыточную? Запахло гноем и мертвечиной. Диана увидела десятки неподвижных людей на кушетках, увидела докторов в респираторах, изредка в старых чумных масках. Она боязливо поежилась, когда по подземелью эхом пронесся чей-то обреченный голос: «Во втором блоке смерть. Чума.» Шаги начали замедляться, и Диана сама не заметила, как поравнялась с чумным доктором, господином Астором, как хорошо помнила она. — Это наша лечебница, — сухо пояснил он, наконец найдя возможность заговорить с ней. — Здесь вы будете работать над сывороткой. Вы ведь еще не передумали? Последние слова были произнесены явно с сарказмом. Диана ответила в таком же ключе, со слабой ухмылкой: — А у меня есть право передумать? В конце блока показался пурпурный силуэт. Чуть ближе стало ясно, что это стоит, склонившись над лежащей на кушетке женщиной, человек невысокого роста. Он показался Диане абсолютно неестественным, выбивающимся среди лекарей в черных одеждах, суетящихся и переговаривающихся вполголоса, похожих на пятна во мраке, больных в белых халатах, издающих хриплые неразборчивые звуки. Доктор Астор опередил конвой и тихо окликнул человека в пурпурной сутане: — Владыка, я привел доктора Риччи, она согласна сотрудничать. «Согласна…» — укоризненно подумала Диана. Знали бы они, через что ей пришлось пройти и какой ценой было получено согласие. Этот Гэбриэлл — настоящий изверг. Говорят, что никто не мучает страшнее призраков Амилета, но это не так. Порой находятся те, кто во многом превосходят их и делают это не ради наказания, а ради собственного удовольствия. Человек, названный Владыкой, шумно выдохнул в респиратор, жилистой рукой провел по лбу лежащей на кушетке женщины. — У вас сильный жар… — Владыка, — с меньшим напором, но чуть громче повторил доктор Астор. — Ах, Винсент, сын мой… — вроде бы обрадовался тот, вот только его голос был сухим и переполненным скорбью. — А я тебя жду. Диана прочувствовала эту скорбь кожей, сквозящую в каждой интонации, пробирающую до глубины души. Ей почему-то стало даже жаль этого человека, но закрались и опасения, что жалость обманчива. — Что-то стряслось? — Да. Вчера вечером мы с Грассом и Механистом вынесли решение обратиться к королю с прошением. Генерал предложил очистить старый город от ереси, чтобы избежать распространения чумы. Знаешь, я считаю, что давно пора делить людей на тех, кто живет в центре, кто в карантинных кварталах, а кто в старом городе… Но король так не считает. И это только полбеды. — Человек в пурпурной сутане сделал, как поняла Диана, священный жест. Однако совсем не он привлек ее внимание. Больно отозвалось прозвище «Механист». Перед глазами пронесся страшный сон. — Король с большей охотой поддержит инициативу ручного пса — патриарха де Лонэ, — продолжил человек в пурпурной сутане. — Королю чужд здравый смысл. Король любит власть и слепое одобрение всех его действий. А еще яства. Там, где я был, было много яств… В капитолии, в священном месте, больше, чем во дворце. — Святой отец! — не к месту вклинился Гэбриэлл. — Побойтесь Амора… А еще злых языков и лишних ушей. — Не смейте при мне упоминать Амора! — гаркнул доктор Астор, должно быть, еще не отошедший от увиденного в фургоне. Наконец человек в пурпурной сутане повернулся, и Диана увидела его морщинистое лицо, седые волосы, большие, хищные как у коршуна глаза. И если бы они не поблекли от возраста, наверняка смотрелись бы устрашающе. — В этом блоке, как и во всех прочих, людям чужда политика. Они здесь, чтобы облегчать муки больных. Он подошел к Гэбриэллу и, похлопав его по плечу, добавил: — Видите ли, я не могу молчать, Амор не простил бы мне, если бы я утаил то, что узнал сегодня, достопочтенный констебль. Пускай все знают, что самый последний еретик, последняя ведьма, девка, продавшая невинность в старом городе, ближе к Амору, чем наш патриарх и его братец. — Последние слова дались ему с особым усилием. — Эти люди погубят Костелию, их пороки окончательно обнажились, эпидемия разыгралась в полную силу. Да будет пир во имя чумы! Мы медленно близимся к бездне… Он хотел добавить что-то еще, но его перебил сдавленный стон: «воды». Этот стон издала женщина, лежащая на кушетке, над которой он так долго корпел. И вдруг его скулы дернулись, резко поменялось выражение лица. Бессильную злобу сменило беспокойство, и он с грустной улыбкой проговорил: — Госпожа Аннет, тише, сейчас придет медбрат… Госпожа Аннет, — пояснил он уже доктору Астору, — набожная женщина из карантинного квартала. Сын мой, вижу, ты привел сюда хваленого доктора, девушку с острова Свободы, верно? Винсент кивнул. — Чудесно! Этой женщине нужен настоящий специалист. Кто-то еще лучше вас. Видите ли, ей недостаточно притупить боль целебными травами, недостаточно вырезать бубоны, недостаточно ампутировать конечность, чтобы остановить развитие болезни. Она в одном шаге от смерти. Ее спасет только чудо. Человек в пурпурной сутане покачал головой и беспомощно процедил: — Я всего лишь епископ, я могу спасти душу, но не тело. Я исполняю последнюю волю госпожи Аннет. — После этих слов он обратился к Диане. — А вы, заблудшая душа, скажите откровенно, сможете ли вы спасти эту женщину? Я наслышан, что вы исцелили сына патриарха, Аарне. Но скажите, вы ведь тоже считаете, что медицина должна спасать не только детей сильных мира сего? — Я не выбираю, кого спасать, — уверенно ответила Диана, вскинув подбородок. Она до сих пор не знала, как относиться к епископу. С одной стороны он — враг, ведь церковь, как известно, играет в Костелии значительную роль. Гвардейцы короля выкрикивали имя Амора, когда жгли ее остров, ее дом. Епископ — часть этой системы. Но если посмотреть с другой стороны, он сам не меньше возмущен происходящим. Он привержен своей главной задачи — спасать души, как сказал сам. Он тоже целитель. От того его вопрос отозвался ноющей болью, ведь она не могла точно ответить, не могла ничего обещать. С его же слов положение было критическим, и сейчас даже чудодейственное лекарство могло не помочь. Наконец, после паузы, которую, как казалось, должен был заполнить епископ, Диана заявила: — Если речь идет о человеческой жизни, я сделаю все возможное, чтобы спасти ее. Я обещала дать рецепт своего лекарство, я от своих слов не отреклась. Что важно, сейчас, видя всех этих страдающих от чумы людей, она говорила совершенно искренне, не воспринимая ни одного из них как врага. Каждый достоин спасения, и неважно, гражданин какого он государства. Это осознание пришло к ней не сразу, но с ним осталось только искреннее желание помочь. Лишь одно беспокоило Диану — потаенное чувство, сковывающее сильнее любых кандалов. Давно потухшие глаза епископа засияли надеждой, следующие его слова прозвучали совсем в другом ключе: — Я очень хочу вам верить, заблудшая душа… Густые брови чуть опустились, следующие слова были обращены к старшему констеблю:  — Господин Гэбриэлл, распорядитесь снять с доктора Риччи кандалы. Видит Амор, она кто угодно, но не преступница. — Но командор не велел этого делать. — Отныне, — четко выделил он это слово, — приглядывать за ней будет наша охрана и доктор Винсент Астор. Ваша задача — патрулировать улицы. — Этого недостаточно! — возразил Гэбриэлл, я хочу быть полностью уверен, что ничего не случится. — Тише, старший констебль, хочу заверить, за доктора Диану Риччи я готов ответить головой. А приставлять вас, кажется, не было письменного распоряжения. — Боюсь, епископ, вам все равно не переспорить. Я, а не ваш доктор, буду следить за созданием лекарства. Если разрешение понадобится — я его достану. Он проговорил это таким тоном, что Диана поежилась. Она с ужасом вообразила, что он сделает с ней, если будет сторожить день и ночь. Неслышным шепотом с ее губ сорвалось: «Нет!» Но спасение вновь пришло от человека, которого еще вчера она считала заклятым врагом. Темная фигура доктора Астора приблизилась и нависла над старшим констеблем. Тот буквально вжался в одну из колонн, и его взгляд замер на стеклах чумной маски. — Я не позволю вам даже приблизиться к ней, — прошипел Астор. В ответ Гэбриэлл ехидно ухмыльнулся, выдавив несколько презрительных смешков. — Приближаться к вам куда опаснее, доктор. Ненароком можно получить кинжалом под ребра. Руки в черных перчатках крепко сжались. Только поняв, что издевка не подействовала, и доктор Астор никуда не уйдет, старший констебль неохотно приказал: — В бездну! Снимите кандалы с бабы. Диана уже во второй раз видела, как этот изверг остался безнаказанным, как доктор Астор был вынужден отпустить его. Так ему велели законы, священный кодекс. Хотя на ее острове такого человека как Гэбриэлл, уже давно бы бросили за решетку. Щелкнули замки, и Диана рассыпалась в благодарностях, не чувствуя никакого унижения. Она теперь знала, за кого держаться в ближайшее время. Пускай она по-прежнему ощущала себя утопающей, ухватившейся за доску в бескрайнем море, надежда — главное, что у нее было. И символом этой надежды, ее опорой, стал даже не епископ, гордый и отчаявшийся под гнетом жестоких реалий, а доктор Астор. Диана пока точно не знала, что же такого было в нем, что скрывалось под жуткой маской. Но что-то влекло к нему, что-то, от чего хотелось разузнать о таинственном докторе как можно больше. И, тем не менее, одно она знала точно: он не даст ее в обиду. По крайне мере пока.

***

Если последние несколько дней быстро пронеслись, оставив на душе неизлечимое увечье, сегодняшний монотонно тянулся, никак не желая заканчиваться. Несколько бесконечных часов с четырех сторон давили каменные стены подземелья и темнота. Стоны больных разбавлял только голос Дианы Риччи, лился как родниковая вода из источника. Она сдержала обещание — кривым от усталости почерком написала рецепт чудодейственной сыворотки. Она в мельчайших подробностях расписала, что надо делать, как ее варить. А потом, когда толпа лекарей внимательно выслушала ее, попросила собрать ингредиенты. Подземелья непривычно наполнились восторженными перешептываниями. Пока суетились лекари, гонцы, доктор Риччи молча сидела в углу точно в тюремной камере, обхватив колени руками и опустив голову. Со стороны было ясно одно — ее что-то беспокоит. Очевидно, она догадывалась о нравах других целителей, в особенности главного в Гарристе — Винсента Астора. Знала о желании каждого из них присвоить себе спасительное лекарство. И все это время Винсент молча наблюдал за ней, изучая каждое ее действие, запоминая каждое мгновение. Он несколько раз вслух перечитал рецепт, убедившись, что он как минимум поможет сбить жар. Пускай в нем было много экзотических трав, один раз доктор Риччи все же приготовила его, значит, эти травы достанут и теперь. Возможно, уже к вечеру или ночи. Главное, чтобы скорее, ведь речь шла об очередной жизни, висящей на волосок от смерти. А потом Диану Риччи увели люди в белых облачениях, как сказали Винсенту, на беседу с епископом Аврелли, и больше он не видел ее в подземельях. Он как отточенный механизм, выполнял свою работу: вырезал проклятые чумные бубоны, накладывал бальзам на раны. Тяжелее всего было осознавать, что эти неприятные процедуры уже вошли в привычку и стали чем-то настолько же обыденным, как утренняя молитва. И все же коротать день помогала надежда, которую зародила доктор Риччи. Часы позвали на третью молитву, и лекари стали подниматься в зал, снимая маски у входа. Только Винсент не мог снять свою. Впрочем, его и упрекнуть за это никто не смел, зная незавидную судьбу. Зал как прежде наполнился блаженными песнопениями, люди упали на колени и воздали хвалы Амору. Только вот у Винсента все это время перед глазами стоял отнюдь не образ Бога. Когда смыкались его веки, все звуки вокруг замирали, а потом как будто растворялись в пелене, гадком звоне. Он слышал только звуки давно закончившейся войны, голоса больных. Он видел их лица. А теперь, ко всему прочему, прибавился образ Дианы Риччи — отважной худенькой девушки с острова Свободы, как будто бросившей вызов всему королевству. Поступил бы он на ее месте так же — конечно! Королевство давно прогнило как рыба — с головы. Оно дало ему приказ, который он не смог оспорить. «Диана… Кто же ты?» — прошептал он, когда прихожане в унисон торжественно читали «Путь Амора». Никто из целителей, давших клятву верности Амору и патриарху не нашел лекарства — а она, потеряв свой дом, нашла. Она сделала это не из корыстных побуждений, а чтобы спасти ближних. Многие ли могу похвастать этим? Винсент открыл глаза и понял, что только что прозвучали последние строки и прихожане стали расходиться. Он тоже встал с колен, прошел к винтовой лестнице и поднялся в башню. Там, среди завалов свитков, его уже ждал маленький шкафчик со спрятанной заветной шкатулкой. Он провернул в замке маленький ключ, взял шприц с красный бархатной подушечки и сделал заветный укол. Как и прежде в шкатулке лежала записка: «В награду за славную службу Амору!» За узкими окнами догорало солнце, и небо окрасилось в ярко-рыжий цвет, темнея вдали у океана. Снова полыхали пожары в карантинных кварталах, снова мерцали огоньки в старом городе. Переливались бликами стекла домов. Гариста из башни виделась как на ладони. Получив желанную пищу, Винсент захлопнул шкатулку. Из комода он достал очередной восковой валик и аккуратно поставил его на спираль фонографа. Он прокрутил ручку, посмотрел на постепенно проступающий из-за фиолетовых пушистых облаков силуэт луны. — Запись двадцать первая… — Сын мой… — резко перебил его хриплый голос епископа Аврелли. Винсент остановил запись, снял валик. Он снова бросил взгляд на город и с придыханием поймал себя на мысли, что все как будто вернулось к началу, к тому роковому дню, когда от его клинка погиб Самуэль Астор. Такой же закат, запись, Владыка, прервавший его. Словно хитрый знак Амора, предвестник очередной беды. — Да, Владыка. Григорий Аврелли расположился в кресле. Достав из подсумка шприц с колпачком, он завороженно провел по нему жилистой рукой и с воодушевлением проговорил: — Вот она, сыворотка, которой наша гостья, госпожа Риччи, исцелила Аарне. Госпоже Аннет тоже недавно был сделан укол. Без посторонних глаз. Скажи, сын мой, веришь ли ты, что скоро наступят светлые времена? — Верю, — искренне отозвался Винсент, несмотря на темное предчувствие. — А я нет… — вздохнул епископ. Винсент непонимающе повел головой, опустил подбородок. — После увиденного сегодня я более чем уверен, что патриарх, его брат и другие приближенные к королю особы захотят использовать это чудодейственное лекарство в своих целях. За полчаса госпоже Аннет стало лучше. Бубоны не прошли, но она не так страдает. Сколько жизней еще спасет эта сыворотка, скольких людей она спасет от мук? Вернее… Григорий Аврелли запнулся. Он закрыл глаза, тяжело выдохнул. — Могла бы спасти. — Она спасет, не переживайте, Владыка, — успокаивающе положил ему руку на плечо Винсент. Епископ отрицательно покачал головой, а потом встал с кресла, подошел к окну и, почувствовав дуновение свежего ветра, расправил сутулые плечи. — Этот город… — грустно процедил он, бросив взгляд вдаль. Возможно, он мог бы посвятить целую тираду Гаристе, описать каждый квартал, но вместо этого сменил тему разговора, — Винсент, знаешь, эта Диана, доктор Риччи, она чудесный человек. Вы с ней поладите. — Я пока не до конца доверяю ей. Она говорит слишком правильные вещи, ее убеждения непорочны. Я в первый раз встречаю такого человека. Это не к добру. Она пережила столько боли, нельзя после такого сохранить этот пыл. — После короткой паузы, он спросил: — Можно еще раз взглянуть на сыворотку? Винсент принял из рук Григория Аврелли заветный шприц и, как заколдованный сквозь колыхнувшуюся синюю жидкость окинул взглядом полыхающие дома. Мысли об исцелении города притупили волнения, отодвинули опасения на второй план. Слишком сильна была надежда и слишком велика жалость к людям. К тому же, со слов епископа, вот уже второй человек пошел на поправку. И теперь он был даже готов бороться за Диану, оберегать ее от нечистых людей, искренне хотел, чтобы ее достижения послужили на благо всем и каждому, кто нуждался в спасении от самой страшной заразы. Напоследок Винсент сказал: — Ни патриарх, ни даже король не остановят меня. Запомните, Владыка. Скоро я исцелю этот город!