Двойной чёрный и немного белого

      Тигрёнок весьма забавно сжимал и разжимал в ладошках подушку, уткнувшись в неё лицом и засыпая. Рубашка рыжего хозяина квартиры как нельзя кстати подходила в качестве ночной, да и устоять перед глазками сонного котёнка практически невозможно. Чуя отмахнулся тогда, сказав Дазаю лишь одно: «Раз уж припёрся опять ко мне со своим котом, тогда иди и укладывай его спать». Осаму был не против, мальчишка был спокойным и заснул быстро — он устал за день, а времени было далеко за полночь. На всякий случай мафиози запахнул портьеры, чтобы лунный свет не проникал в комнату, и, возможно, Ацуши не станет тигром, не встретившись с серебряным светом. Хотя, может, даже обратившись в зверёныша, он продолжит спать. Интересно, каково ему было в приюте, когда контролировали его только с помощью, как Дазай полагал, лекарств и насилия. О какой грубой силе по отношению к этому почти котёнку может идти речь, когда Накаджима даже во сне мурлычет? Мужчина осторожно гладил спящего парнишку по голове, улыбаясь и думая о чём-то своём, пока не услышал тихий звон бокалов. Укрыв подопечного получше, в голове Дазая пронеслась мысль о том, что он больше похож на заботливого отца… Или просто любителя кошек.       Как и ожидалось, на подоконнике неосвещённой кухни был виден изящный силуэт, держащий в руках бокал с тёмной жидкостью и смотрящий куда-то за окно. Осаму, тихо притворив дверь комнаты, в которой мирно спал пушистый малый, неслышно прошёл к ночному сожителю, вставая рядом. Чуя остался в своей рубашке, сняв плащ и пиджак, а также отложив шляпу в сторону. «Миф о том, что шляпник носит своё сокровище и дома, рассеялся, — мысленно ухмыльнулся забинтованный. — Даже перчатки снял. Считай, совсем разделся». — И что смотришь? — тихий голос, казалось, даже не нарушил общей тишины. — Смотрю на нечто прекрасное, — и брюнет кивнул куда-то за оконное стекло. — Вон на ту ветвь дерева. Представляешь, как на ней шикарно вешаться? — Я буду только счастлив, если ты сделаешь это сейчас, — рыжий хмыкает, делая глоток красного и, по-видимому, дорогого вина. Дешёвки у этого гурмана не было никогда, как и у Дазая — смысла жизни. — Может, ты, всё-таки, подумаешь о двойном самоубийстве? — Дазай тянет слова, как-то невесомо опираясь руками на подоконник по обе стороны от Чуи. Эспер, глянув на забинтованные кисти, фыркает и морщит нос. — Если я и захочу совершить самоубийство, то только не с тобой, мудак, — Накахара снова подносит бокал к губам, но рука босса отодвигает чашу к себе, и теперь напиток отпивает Дазай. — Мне кажется, что ты не сможешь самоустраниться, а просто-напросто сопьёшься. — Спиваются не от хорошей жизни, а я чувствую себя прекрасно. Отдай, — Чуя тянет бокал в свою сторону, но Осаму приподнимает предмет конфронтации вверх вместе с рукой напарника. — Отдам только за поцелуй, слизняк, — глаза Дазая коварно блестят в темноте, а губы расползаются в хитрой ухмылке. — А пососать не завернуть? Отдай, я сказал, — Накахара сдвигает брови, смотря снизу вверх на обнаглевшего гостя. — Ну, и это тоже можешь. Не желаешь ли, кстати, продолжить начатое днём? — Дазай отставляет бокал вина на подоконник, ловко прижав кисть Чуи к нему же и ловя вторую его руку, уже занесённую для пощёчины. — Ты слишком оборзевший в последнее время, уёба. Как же я тебя ненавижу, — Чуя резко вырывает свои руки из-под забинтованных, обхватывая шею Дазая, притягивая к себе и смотря в глаза. — В аду не хватит пламени, в котором ты будешь гореть, чтобы описать, как же сильно я тебя ненавижу. — Рыжий муда-ак…       Они целуются страстно. Дазай тихо рычит, прижимая свою мафиозную шлюху к себе, сжимает рукой его волосы, когда как Чуя, скинув перчатку, уже в отместку царапает спину босса, забравшись рукой под его рубашку. Осаму отодвигает голову, тут же чувствуя металлический вкус крови на губах — Чуя заботливо укусил — и снова целуя. Только благодаря тыльной стороне забинтованной ладони рыжий не стукается затылком об окно, но такая дерзость только подливает масла в огонь их ненавистной привязанности друг к другу. Стоит Дазаю снова отпрянуть, чтобы вдохнуть, растягивая между языками паутинку слюны, он получает коленом в живот — не так сильно, чтобы было больно, но достаточно хорошо, чтобы дать понять, что нужно отодвинуться. Чуя тут же встаёт с подоконника — его волосы уже растрёпаны — и уходит в свою спальню. Уходит медленно, развернувшись спиной вперёд и так извращённо приманивая пальцем своего мужчину. Эта редкостная эгоистичная скотина принадлежит только ему, и только он может его кусать, рвать на куски, отдавая всего себя взамен, терзать. Он может его и убить, просто пока не хочет.       Дазай подходит быстро, хватая совратителя за руку. Тянет на себя, заставляя закинуть хрупкие конечности на свои плечи, кусает за шею, одной рукой прижимая к себе за спину, а второй огладив бедро, сжимая упругие ягодицы ладонью. Чуя выгибается, цепляясь пальцами за волосы босса, чувствует, как его поднимают, держа за задницу, и, делая несколько шагов вперёд, валят на кровать. Валят бесцеремонно, грубо разводя коленом ноги и прижимая кисти к мягкой постели. Укусы в шею сыплются резко, грубо, Чуя шипит, отворачивая голову. Осаму приподнимает его руки, перехватывая одной своей ладонью оба запястья и прижимая над головой. Накахара слегка дёргается, злобно смотря на забинтованного извращенца, пока тот расстёгивает рубашку рыжего. Бледная грудь предстаёт взору Дазая достаточно быстро; он распахивает уже ненужный предмет одежды, желая его больше разорвать, нежели просто снять, и припадает ртом к затвердевшему соску, кусая и его. Рыжий почти вскрикнул от резкой боли, из глаз невольно брызнули слёзы. И только тогда Дазай поднимает голову, освобождая его руки. — Доставай игрушки.       Чуя хотел спросить, о чём вообще идёт речь, но тут же вспыхивает, осознавая. — Дохуя просишь. Обойдёшься, — шипит рыжий сквозь зубы, приподнимаясь на локтях. — Я видел их у тебя, не выёбывайся. Доставай, или я возьму их сам. — Сука. Сам и бери.       Осаму усмехается, сползая с кровати, наклоняясь и уверенно доставая рукой из-под неё весьма интересную чёрную коробочку. Чуя заметно зажимается, цыкая и смотря в сторону. — Развлекался без меня, да, распутница?       Получает ногой в рёбра.       Коробочка, вернее, коробка, не простая, как говорится, а золотая. В ней как раз лежат очень хорошие вещи, вроде кляпов на ремешках, анальных шариков и хвостов, и много чего ещё другого. Дазаю пока нужно только первое, чтобы стонущая шлюшка не разбудила их третьего маленького сожителя. — Ну же, Чуя, открой ротик… — Отъебись от меня с этой хуйнёй! Я ей даже не пользовался, — Накахара сразу садится на кровати. — А я воспользуюсь. Тебе лучше не сопротивляться, — Дазай хватает рыжего за ногу и быстро притягивает к себе, не давая встать. — Если не будешь пытаться меня укусить, я тебя не ударю. — Уёбок, — шипит Чуя, чувствуя, как Дазай сам давит на его подбородок, чтобы рыжий открыл рот, и вставляет шарик кляпа, туго затягивая сзади. Накахара мычит, уже приподняв руки, чтобы снять эту хрень, но Осаму, подсуетившись, снова прижимает его запястья к кровати, отставляя коробочку вниз. Пока не нужно. — Теперь-то ты точно будешь потише, — шепчет босс, прикасаясь к ремню брюк подчинённого.       Рыжий недовольно мычит, пытаясь вырвать руки, но ловкие пальцы уже стянули штаны с его ног вместе с нижним бельём, и Чуя уверенно бьёт брюнета коленом под дых. Дазай лишь тяжко выдыхает, отводя одной рукой ногу пассива в сторону, продолжая сдерживать запястья норовившего вырваться и накостылять боссу Чуе, и связывает его руки его же ремнём, приковывая им же к изголовью кровати. Шах и мат. — Завязать бы тебе глаза, шаловливая сучка.       Чуя вскидывает голову, что-то яростно мыча, и Осаму даже разбирает некоторые слова. — Нет, я не охуел. Охуеешь ты, когда зайдёшься в оргазме, чувствуя, как тебя трахают в твою дыру, заднеприводный.       Что поделать, а от громкого и смачного шлепка наотмашь Дазай не отказался. Накахара вздрагивает и выгибается. — Знаешь, мне всегда было интересно, как ты будешь выглядеть в чулках. Я знаю, они есть у тебя. Специально для меня.       Оставив Чую на кровати в таком совершенно «невинном» виде, Дазай снова встаёт, ища что-то в его шкафу. Аккуратно упакованные, даже не раскрытые, чёрные чулки в сеточку вызывают самые разные фантазии. Например, как прекрасно ими удушиться. Но не сейчас.       Тихо шелестит вскрытая упаковка, падая на пол. Дазай присаживается, оглаживая Чую по ноге и одновременно крепко её держа, чтобы снова не получить коленом куда-нибудь ещё. Медленно надевает на одну ножку чёрный чулок, на вторую. Не то что бы один из главных исполнителей комитета Мафии фетишист на все эти вещи, но рыжий напарник выглядит в таком виде восхитительно — обездвиженный, связанный, желанный. Бей не хочу. — Как же хочется избить тебя до полусмерти, — шёпот Дазая был похож на голос маньяка. Хотя почему похож. — Разворотить грудную клетку, достать твоё чёрствое, но такое трепещущее в моих руках сердце… Если, конечно, оно у тебя есть, маленький рыжий ублюдок. «Подонок. Как бы мне хотелось сделать это с тобой», — мелькнула мысль в голове рыжего-обездвиженного, и, вообще-то, он давно бы разорвал этот чёртов ремень, стягивающий его руки, но проклятые касания Неполноценного человека долбоёба просто не позволяли это сделать.       Осаму ухмыляется, будто читая мысли подчинённого, и наклоняется, доставая из очень интересной коробочки самый что ни на есть блядский поводок. Это пиздец, никогда Чуе ещё так открыто не намекали про ошейник. Сопротивляться пока смысла нет, и Накахара почти покорно — точнее, с помощью задранной вверх головы забинтованной рукой, которая оттягивала за волосы — поддался, якобы позволяя прицепить карабин к чёрному ремешку на шее. В голубых глазах Дазай успевает прочесть все существующие и несуществующие проклятия и маты, а также, кажется, адрес кладбища и подготовленное для самоубийцы место на нём же.       Босс крепко сжимает кожаную верёвку, оттягивая назад, заставляя Накахару таким способом приподнять голову. Отпускает. Играет. Сволочь. Рыжий издаёт звуки наподобие недовольного шипения, когда холодные пальцы касаются боков и резко переворачивают, приподнимая под ногами и утыкая лицом в подушку. Дазай ставит раком подчинённого, надавливая на спину, чтобы тот прогнулся, раздвигая коленом стройные в чулках ноги. Снова тишину разрезает звук шлепка, и Накахара вздрагивает, тут же оборачиваясь через плечо и злобно смотря на ебанутого актива. Как же хочется врезать.       Прелюдии Дазай не любит, и Чуя это знает. Своим блядским двадцати сантиметровым он делает до невозможности и больно, и приятно одновременно. Немного непонятно, как рыжий вообще завтра встанет, но Осаму сейчас волнует не это — его вообще на данный момент волнует только то, как бы не разбудить полосатого подопечного. Рука снова вжимает Чую лбом в подушку, не позволяя больше её поднять, и звук расстёгивающейся ширинки заставляет напрячься. Когда головка члена утыкается в не растянутый анус, толчком входя на сухую, а сзади тянут за поводок, лишая возможности нормально дышать, перед глазами начинают расползаться разноцветные круги. Чуя дышит сдавленно, сердце начинает биться в панике от недостатка кислорода, отдаваясь глухими ударами о рёбра, но как только Дазай перестаёт тянуть, вторгаясь внутрь, в узкие сухие стенки наполовину, Накахара рвано вдыхает носом; из глаз невольно брызнули слёзы. «Больно, сволочь… Знает ведь, мразота».       Осаму двигается грубыми и резкими толчками, склонившись, кусая за плечи, периодически тягая за поводок, сжимая второй рукой бедро Чуи, слегка царапая кожу впившимися в неё ногтями. Стоны хриплые, больше похожие на задыхающиеся, переходящие в вскрики, тут же перекрываемые рукой босса поверх кляпа, когда член внутри касается простаты. Эта жестокость присуща обоим, хоть и страдает один. Когда Дазай сверху — а он, как ни странно, ха-ха, сверху всегда, — из его чёрной души вырывается какой-то зверь, то самое чудовище, которое воспитывает Мафия, в котором издревле заложены только жёсткость, ярость, доминирование и уничтожение позволивших им перечить. Все эти укусы, приказы, вроде: «Расслабься, сучонок» или «Не поднимай головы», вся эта страсть к насилию, садизм, желание слышать крики о пощаде и болезненные стоны — вот она, настоящая сущность полноценного Неполноценного Осаму Дазая.       Но Чуя не был тем, кто таким ярым доминантам подчиняется беспрекословно. Он из тех, кто подчиняется по желанию, кого не приручить простыми ласковыми словами; он из тех, кто нихрена не приручится, а если и захочет, то будет лишь делать вид, огрызаясь и скалясь. Ему больно, адски больно, струйки крови стекают по ногам, но эта звериная жестокость пробуждает ещё большую обоюдную ненависть, связывающую Двойную тьму в нерушимый союз. Все эти оскорбления, жёсткость, гнев и не признание одного лучше другого только подливают масла в пламя их дьявольской привязанности, основанной на «бей, убивай, уничтожай, разорви меня на куски, если хочешь быть ещё ближе ко мне».       Накахара кончает без посторонней помощи вместе с этим забинтованным, сволочным ублюдком. Когда всё становится тихо, и атмосфера тёмной комнаты не нарушается даже тяжким дыханием уже отошедших мужчин, Дазай снова возвращается в свою привычную расслабленную сущность — развязывает руки рыжего, одновременно выходя из порванного тела с пошлым хлюпом, щёлкает ремешком кляпа и слышит такой обыденный посыл в пешее эротическое. Взмокшие от пота пряди липнут к лицу. Им абсолютно похер на свой внешний вид, взгляды босса и подчинённого будто сходятся на одном: «Что я там не видел». Оставшийся сидеть на постели Осаму немедленно получает локтем по затылку уходящего в душ Чуи, ну, как уходящего — ковыляющего, очень даже много хромающего. Рыжая фурия довольна, и Дазай это видит. Он откидывается на подушку, закинув руку за голову, и закуривает сигаретами хозяина квартиры, лежащими на прикроватном столике. Приходится открыть окно, ибо духота от такой своеобразной игры двух скрытных убийц стояла невозможная. Осаму расстёгивает свою рубашку, затягиваясь куревом, выдыхает струю серого дыма в тёмный потолок. Думает о чём-то своём; то, что творится в голове этого покрытого бинтами, словно мумия, психопата практически невозможно.       Стрелки часов показывают три ночи. Воцарившуюся тишину нарушает тихий звук открывающейся двери, а затем и сам появившийся в дверном проёме рыжий эспер, одетый в чисто домашние чёрные шорты и больше ничего. Идти достаточно больно, и Чуя, прихрамывая, доходит до кровати, сразу ложась спиной кверху, вытягивая ноги и обнимая руками подушку, любезно отобранную из-под головы брюнета. Дазай глянул на голубоглазого спокойно, отрешённо, наблюдая, как капли воды блестят на рыжих прядях, и даже не дёрнулся, когда ловкие пальцы вырывают изо рта сигарету, а чужие губы легко касаются его, отодвигаясь снова. — Курить вредно, — звучит еле слышимый шёпот. Чуя опирается на локоть, держа сигарету между пальцами другой руки.       Осаму лишь усмехается. Что-то в этом рыжем мудаке его всё-таки привлекает. То ли эта дерзость, постоянные ругательства, воистину сучья изящность и элегантность, то ли эта усталая нежность, когда сил на удар по лицу не остаётся. Брюнет разглядывает бледное тело, любуясь сквозь темноту следами укусов на плечах, этим немного синеватым следом от ошейника из-за «лёгкого» полюбовного удушья, небольшими царапинами вверху бёдер. Знал бы этот рыжий, как его легко укротить, но так легко он поддаётся, к сожалению иль к счастью, лишь одному человеку в этом сером мире, вернее, даже не совсем человеку — этому улыбающемуся сейчас мудаку. — Знаешь, — Чуя выдыхает последнее кольцо дыма и тушит сигарету в пепельнице, ложась на подушку, снова обнимая её руками. — Я, нахуй, расстаюсь с тобой. Заебал. — Наконец-то ты пришёл к этому сам, какой молодец, — Дазай снова смотрит куда-то в приоткрытое окно. Их голоса звучат тихо. — Можешь пиздовать отсюда прямо сейчас. — Но в моей квартире холодно. — Да мне похуй. Платить за отопление нужно, долбоёбище. — А зачем? Я у тебя неплохо устроился. — Я тебе устроюсь у меня. Пошёл прочь, — Чуя зевает, прикрывая глаза и вытягивая одну руку вперёд. Ему так удобно. — Пойду, пойду, уже собираюсь. — Иди-иди. Я буду только рад.       Голос напарника совсем стихает, и ещё не спящий Дазай слышит мерное дыхание, видит, как почти незаметно вздымается спина в такт вздохам. Красивое лицо мафиози сейчас такое умиротворённое и спокойное, что даже не хочется ударить. Осаму осторожно вытаскивает одеяло из-под устроившегося поверх него мужчины, укрывая по плечи. Замёрзнет, простудится, подхватит кашель, а матом крыть босса кто будет?       Дазай сам уже засыпает, когда стрелки тикают полчетвёртого утра, но ещё не спящее сознание слышит тихие, очень осторожные шаги за дверью. Брюнет приподнимает голову, смотря в дверной проём, и видит, как в их спальню входит Ацуши. Трёт глаза длинным рукавом, жалостливо смотря на встретившего его взглядом наставника. — Что случилось? — мужчина спрашивает шёпотом, чтобы не разбудить напарника. — Иди к нам, — и легко похлопывает ладонью по кровати между ним и спящим эспером. Мальчишка залезает осторожно, стараясь не будить. — Мне… Приснился кошмар, — также шёпотом жалуется юный тигр. Осаму в это время замечает, как ноги Накаджимы стали тигриными лапами — пушистыми, с круглыми пальчиками, с подушечками, белыми в чёрную полосочку. Это выглядит забавно. Хотя бы не весь. — Ложись рядом. Чуя не будет против, — Дазай слегка улыбается, когда Ацуши по-кошачьи мнёт простыни и укладывается клубком, поджав свои задние тигриные лапы. Вытягивает руку, как Накахара, закрывает глаза, когда брюнет накрывает одеялом и его.       Часы показывают четыре. Дазай в полудрёме думает о чём-то своём, почти засыпая, и краем глаза видит, как напарник во сне притягивает к себе спящего подопечного, обнимая, как подушку — стоит догадаться, что перепутал. Осаму не может глядеть на это просто так и достаёт телефон из кармана брюк, запечатлевая этих двоих на фото. Возможно, когда-нибудь это будет компроматом…       Начало пятого знаменует полную тишину тёмной квартиры. Дазай, повернувшись во сне набок, обнимает Чую вместе с Ацуши. Они не семья. Просто три чужих человека, которых судьба собрала здесь. В одной кровати.