Теряя себя

Если бы я не была столь исполнительна и тороплива, то не сидела бы сейчас в библиотеке, в компании Господина, сгорая от гнетущей тишины и неловкости, которая заставляет меня краснеть каждый раз как мой желудок издает недовольное урчание, говорящее о том, что ему пора перекусить. В такие моменты я ерзаю на месте и кидаю настороженный взгляд в сторону Рэми, слава Богу, уткнувшегося в телефон и не подающего никаких признаков жизни. Кажется, он не только не слышит воспроизводимые желудком звуки, но даже не замечает меня, до сих пор не знающую, для чего я ему понадобилась и чего мы выжидаем. Задать вопрос я не решаюсь, впрочем, как и обратить на себя внимание, поэтому сижу вполне тихо, если не считать злосчастного живота, решившего добиться своего любыми способами, пусть даже если это будет раздражающее урчание. Спустя десять минут ожиданий я уже не нахожу себе места и позволяю посмотреть на Хозяина более пристально, разглядывая его небрежную позу и думая о его словах насчет того, что он забрал часть моих эмоций. Мне просто интересно, какую, и только ли те эмоции, что я испытала в связи со смертью сестры, Хелен, Элисон, или же он позволял себе и раньше играть моими чувствами, поворачивая их в нужное ему русло? Если это так, то теперь мне никогда не узнать, что же на самом деле я чувствовала, когда переживала происходящие в моей жизни события. Все это превратилось в немыслимую авангардную мешанину, от которой хочется спрятаться и не думать, забыть, жить с тем, что есть, и не искать истины. Мне просто нужно не думать. — Любуешься? — его неожиданный вопрос приводит в замешательство, и я растерянно хлопаю ресницами, совершенно не зная, каким образом он узнал, что я смотрю именно на него, ведь он даже не взглянул в мою сторону, продолжая сидеть все в той же позе: боком к столу, лениво развалившись на стуле и опираясь одним локтем о столешницу. Его указательный и средний пальцы касаются виска, а большой — линии подбородка, и именно поэтому он не мог видеть как я пялилась на него, тем более, что все это время, он не отрывался от телефона. — Что? Нет-нет, простите, — смущенно опускаю взгляд и поджимаю губы, чувствуя, как щеки заливает яркий румянец. Стоит признать, любоваться есть на что, вот только сейчас мне не до этого, потому что с каждой секундой я все больше переживаю о том, что меня ждет впереди. Для чего я здесь? Наконец, Господин напрягается, отвлекаясь от телефона и выпрямляя спину, а я испуганно смотрю на дверь, которая через мгновение открывается, впуская внутрь незнакомого мужчину средних лет, несущего в руках аккуратный чемодан. Он останавливается у порога, приветствуя Рэми низким поклоном, и только после того, как Хозяин позволяет ему пройти, распрямляется и, по-смешному семеня ногами, подходит к столу. Успеваю рассмотреть его вполне привлекательное лицо, тонкие губы, глубоко посаженные глаза и правильный нос, прежде чем он поворачивается ко мне спиной и обращается к Рэми приятным баритоном: — Чем я могу быть полезен, Господин? — Мне нужна твоя профессиональная помощь, Арман. Джиллиан, подойди, — нервно сглатываю, слыша его приказ, и медленно поднимаюсь с места, чтобы осторожно подкрасться ближе и попасть в поле зрения Рэми, показывающего на меня ладонью. — Ты должен сделать метку в виде моей подписи... на ней. Я распахиваю глаза от изумления, поворачиваясь к Арману и сталкиваясь с его проницательно понимающим взглядом, который зависает на моем лице. Он смотрит безотрывно и испытующе, будто оценивая ситуацию, а потом коротко кивает, ставя чемодан на стол и расстегивая манжеты рубашки. И, по мере того, как он заворачивает рукава, я могу увидеть многочисленные узоры татуировок, красующихся на его руках и наверняка на теле, потому что в вороте рубашки тоже видны иссиня-черные линии, уходящие под воротник. — Здесь? — Здесь, — подтверждает Рэми, пока я дрожу от страха и волнения, которые приносят приготовления Армана и решение Господина поставить на мне свою подпись. Представляю себя племенной коровой, на которой ставят клеймо-подтверждение ее принадлежности хозяину, и обидчиво смотрю на Рэми, который как ни в чем не бывало встает со стула и продолжает: — Кабинет в твоем распоряжении. — Не совсем удобно, — различаю дрожь в голосе Армана и некую нервозность, словно эти слова дались ему с трудом, и он боится, как бы они не навлекли гнева. Прекрасно понимаю его, потому что тоже не могу произнести ни слова, боясь выразить свое недовольство и уж тем более попросить Рэми не делать этого. Ведь, если я не ошибаюсь, татуировки это на всю жизнь. — Справишься, — Господин остается непоколебимым и с равнодушием наблюдает за тем, как Арман оглядывается вокруг; смотрит на потолок, наверняка выискивая лучшее освещение; подходит к креслу, нажимая на его спинку; потирает бровь, вертясь вокруг своей оси и вновь возвращаясь к столу. — Что ж, раз выбор у нас невелик. Прошу, — он указывает мне на стол, терпеливо ожидая, когда я отойду от шока и наконец смогу выдавить из себя вымученную улыбку. — Что мне делать? — Просто сядь на него. Меня бьет нервная дрожь, пока я забираюсь на стол и под уверенно ледяным взглядом Господина устраиваюсь на нем, крепко сжимая колени и хватаясь руками за край столешницы. Мои ноги не достают до пола, поэтому, чтобы хоть как-то отвлечься от предстоящей процедуры, я начинаю ими болтать, наблюдая за тем, как Арман открывает чемодан и достает оттуда чистую салфетку, на которую кладет перчатки, затем ножницы, тату-машинку и спрятанные в стерильных пакетах иглы. Помнится, у Элисон была татуировка на ключице, маленькая черная птица с расправленными крыльями, летящая ввысь, а на мне будет красоваться подпись Хозяина, которая лишний раз напомнит мне, кому я принадлежу. — Будет неприятно, не скрою, — говорит Арман, включая настольную лампу и направляя ее на меня. Из-за падающего на лицо света не могу рассмотреть Господина, стоящего где-то невдалеке, и пристально слежу за тем, как Арман берет ножницы и, подходя ближе, раскрывает сверкнувшие металлическим блеском лезвия. Рефлекторно дергаюсь в сторону, будто боясь, что он поранит меня, но послушно затихаю, когда он осторожно подцепляет ткань платья и начинает стричь его по линии плеча. Я думаю, что тату будет где-то на плече или чуть пониже, но мои ожидания не оправдываются, когда Арман отгибает отстриженный лоскут и практически обнажает мою грудь, которую я тут же пытаюсь прикрыть ладонью. Он по-доброму улыбается, сталкиваясь с моим смущением, и спокойно берет влажную, пахнущую спиртом салфетку, чтобы протереть место будущей татуировки. — Не стоит закрываться, ты отнимаешь время Господина, и мое тоже, — дополняет он, разговаривая со мной как с непослушным ребенком. У него холодные пальцы, когда он бережно берет меня за запястье и, вынудив отвести руку, протирает полукружие груди салфеткой, тем самым вызывая мурашки по коже от контраста температур. Молю Бога, чтобы сосок никак не отреагировал, но, опустив голову, закатываю глаза, натыкаясь на ожидаемую картину. Отчего-то догадываюсь, что Хозяин не спускает с меня глаз, и краснею еще больше, на удивление чувствуя смущение не перед Арманом, а именно перед Рэми. — Господин, — произносит Арман, уступая место и пропуская вперед Рэми, который берет предложенную им ручку и, всего на мгновение поймав мой обиженный взгляд, переводит внимание на грудь, где одним точным движением ставит свою подпись, еще больше унижая меня своим решением. Осталось еще выдрессировать меня как собачонку, чтобы я следовала за ним по пятам и была преданна ему всем сердцем, радуясь, что у меня есть настоящий хозяин. — Надеюсь, вы понимаете, что после этого ее будет практически нереально продать. — Делай свое дело, Арман, — Рэми говорит это несколько раздраженно, словно Арман взболтнул что-то лишнее, и, положив ручку на стол, отходит в сторону, уступая место. А я не могу не сжаться, глядя на то, как Арман надевает перчатки и подготавливает машинку для работы. Он вновь поправляет лампу, вставая прямо передо мной и кладя ладонь на плечо. — Нагнись чуть назад. Можешь опереться на руки. — От страха едва разжимаю пальцы и откидываюсь чуть назад, подставляя ему грудь с витиеватой подписью на ней. Всего пять букв с очевидно выделенной заглавной "D" и красивая вязь после нее, превращающаяся в короткую линию. Арман подходит максимально близко, упираясь в мои колени бедрами и недовольно опуская голову, а я со страхом смотрю на иглу, направленную на грудь и вот-вот готовую впиться в кожу. — Убери ноги, Джил. — Но куда? — Куда-нибудь, они мешают, — Арман пожимает плечами, а я не нахожу ничего лучше, чем просто раздвинуть их, таким образом подпустив его ближе. Где-то за его спиной слышится звон стекла, и я мысленно завидую Господину, наверняка наливающему себе выпить. Если честно, сейчас бы я тоже не отказалась от глотка чего-нибудь алкогольного. Зажмуриваю глаза, крепко-крепко, вздрагивая от шума включенной машинки, и прикусываю губу, чувствуя едкую боль, пропитывающую кожу на полукружии груди, там, где даже белье не сможет скрыть будущую татуировку. Бог мой, это не просто неприятно, это по-настоящему больно, больно так сильно, что я сжимаю кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не упасть назад и не избавить себя от навязанной пытки. Слезы появляются совершенно самопроизвольно, и я все больше напрягаюсь, по мере того, как игла раз за разом входит в меня, оставляя после себя чернильный след. — Терпи, Джил, — сквозь шум работающей машинки говорит Арман, нависая надо мной несокрушимой скалой и продолжая упорно мучить меня. Я открываю глаза, с трудом фокусируясь на его сосредоточенном лице и стараясь не смотреть на грудь, терзаемую беспощадной иглой, от которой постепенно распухает и краснеет кожа. Иногда мне кажется, что она входит слишком глубоко, в такие моменты я морщусь, медленно вдыхая и также медленно выдыхая, будто эта дыхательная гимнастика может уберечь меня от боли, в последнее время ставшей неразлучной со мной. Сколько еще мучений я могу выдержать? И где тот болевой порог, который сведет меня с ума? А ведь я действительно должна сойти с ума, слишком много всего случилось со мной с того момента, когда я покинула Изоляцию. И, будто читая мои мысли, Арман останавливается, выключая машинку и давая мне пару секунд передышки. Он протирает грудь салфеткой, убирая лишние чернила, и бегло оглядывает мое израненное плечо, шею, наверняка вызвавшие в нем жалость. Я вижу это по его понимающему взгляду, упрямо поджатым губам, ощущаю в осторожности прикосновений, когда он касается припухлости кончиками пальцев и заботливо дует, будто всем своим сердцем осуждая жестокость, доведшую меня до такого состояния. — Какое расточительство — портить такую красоту, — едва слышно произносит он, тут же включая машинку и заглушая свой шепот работающим механизмом. А я лишь грустно улыбаюсь, постепенно пропитываясь к нему симпатией и мысленно благодаря его — слишком редко здесь сталкиваешься с человечностью и слишком быстро забываешь о том, что она вообще существует. — Готово, — наконец, Арман выпрямляется, разглядывая результат своих трудов и убирая орудие пытки в сторону. И, пока он прибирает принадлежности в чемодан, я опускаю голову, с обреченным равнодушием рассматривая чернильные буквы, растянувшиеся на целых три дюйма и имеющие ширину указательного пальца. Это красиво, наверное. — Господин? — Арман уважительно отходит, оставляя меня под пристальным вниманием Рэми, сидящим в кресле и склонившим голову чуть в бок. Он не торопится встать и, сделав глоток напитка, удовлетворительно кивает, давая молчаливое разрешение покинуть его дом и проявляя крайнее неуважение. Ни слов благодарности, ни восторженных эпитетов — ничего, кроме напряженного молчания и обжигающе пронзительного взгляда, остановившегося на мне. Хозяин не реагирует на тихий уход Армана и продолжает сидеть на месте, постепенно ввергая меня в нервное недоумение. Даже не знаю, имею ли я право дышать, слишком накалена проглотившая нас тишина. — Вам не нравится? — наконец выдавливаю я, вновь цепляясь за края столешницы и чувствуя легкое жжение на месте татуировки. — Не нравится что? Его работа или то, что со стороны это выглядело так, будто он имел тебя? — От изумления чуть не проглатываю язык, стыдливо сводя колени и различая в его тоне нотки злости — совершенно неуместной злости, причину которой не могу понять. Рэми делает еще один глоток, слизывая остатки алкоголя с губ, и медленно ставит стакан на столик, лениво поднимаясь с места и также лениво подходя ко мне. Стойкий аромат его парфюма перебивает запах спиртовых салфеток, сваленных в кучку на столе, и обволакивает меня плотным кольцом, вызывая судорожный вдох. Он кладет ладони на стол по обе стороны от моих бедер и, приблизившись, вынуждает меня отклониться назад. Стараюсь не пропустить ни одной эмоции на его лице, пока он молча разглядывает татуировку, и с волнением сталкиваюсь с его потемневшим взглядом, когда он поднимает голову и шепчет почти в самые губы: — Знаешь, Джил, твое умение раздвигать ноги не всегда уместно, — я даже чувствую горечь его губ, когда он едва уловимо прикасается ими к моим губам. Его дыхание пахнет крепким алкоголем, его поза скрывает в себе опасность, его вкрадчивый голос будоражит, и я с трудом справляюсь со страхом, когда он тягуче медленно проводит кончиком носа по моей скуле и, прижавшись губами к виску, продолжает: — Поэтому используй его только для меня. Хорошо? — Ощущаю себя маленькой девочкой, только что отчитанной за плохое поведение, и послушно киваю, в который раз удивляясь его патологическому чувству собственничества. — Что ж, раз ты все поняла, можешь идти, — он освобождает от своего плена внезапно, резко делая шаг назад и теряя всякий интерес ко мне, будто и не он всего мгновение назад душил меня угрожающими словами. — Я могу задать вам вопрос? — соскакивая со стола и прикрывая грудь разрезанным платьем, мямлю я. Наверное, во мне напрочь отсутствует чувство самосохранения, раз я предпочитаю открыть рот, чем как можно быстрее уйти отсюда. Рэми же безразлично пожимает плечами, слегка кривя губы и вновь возвращаясь к выпивке. Он наливает себе выпить, в то время как я смотрю на его широкую спину и переминаюсь с ноги на ногу, впадая в легкий ступор. — Я просто хотела узнать, зачем она? Татуировка? — Буду откровенен с тобой, ma fille, ты влипла в не совсем приятную историю, касающуюся самого священного в этом мире — власти, — Хозяин встает в пол-оборота, смотря на меня с былой холодностью и порождая во мне инстинктивный страх перед опасностью, нависшей надо мной. — Вампиры слишком долго шли к ней, чтобы позволить кому-либо пошатнуть ее. Любая угроза, будь то тихий шепот о восстании или перехваченная записка с планом коммуникаций, могут вызвать вполне обоснованные опасения, поэтому мы стараемся задушить возможность переворота в корне. А ты по своей глупости оказалась в самой гуще событий, поэтому я не уверен, что смогу уберечь тебя. Вампиры, как бы смешно это не звучало, видят в таких как ты опасность, конец стабильности, угрозу порядку. Легче выдавить занозу, чем дождаться заражения крови. Твои непродуманные действия привели к тому, что Вацлав рассматривает тебя как ту самую занозу, и эта подпись, по крайней мере, никто не сможет причинить тебе вреда без моего ведома. Но самое страшное, Джил, что из-за твоей опрометчивости я нарушаю законы, на страже которых должен стоять, и тем самым подрываю свой авторитет. Так что в следующий раз, когда, ну мало ли, — он вновь пожимает плечами, вкладывая в слова ядовитый сарказм, — ты решишь повидаться с подругой, помни о том, что я предпочту сохранить свою репутацию, чем твою жизнь. — Вы можете не переживать, мой Господин, у меня больше нет подруг, — с тихой горечью говорю я, испытывая что-то наподобие потерянности из-за сплетенных воедино эмоций: страха, тревоги, грусти, но самое удивительное — благодарности. Благодарности за то, что, пусть даже такими методами, он пытается меня защитить. — Да, зато осталась мать. Закрываю глаза об упоминании о маме и молю Бога о том, чтобы он замолчал, не говорил больше ни слова, не причинял мне боли, упоминая о единственном оставшемся в живых родном человеке. Наверное, сейчас она сходит с ума от горя. Наверное, уже сошла... — Которую ты мечтаешь увидеть. — Я мечтаю об этом больше всего на свете, — почти беззвучно выдыхаю я, опуская голову и не желая показывать насколько уязвима перед ним. Знаю, что меня ждет: сейчас он скажет, что я больше никогда ее не увижу, что должна прекратить думать об этом и что моего прошлого не догнать и, уж тем более, не вернуть, но вместо этого Хозяин ломает последние крупицы выдержки, небрежно бросая: — И это вполне возможно. Слышу, как стены дают трещину, мелкой крошкой осыпаясь к ногам, и до боли прикусываю губу, боясь сорваться. Я не хочу надеяться, надежда приводит к разочарованию, а разочарование подобно яду — оно отравляет, убивая в нас веру. Впрочем, я не уверена, что она вообще осталась во мне. — Что? — Как только я закончу кое-какие дела, мы можем посетить Колонию. Руки начинают дрожать по мере того, как до меня доходит смысл его слов, и грудь сдавливает от нехватки воздуха, потому что я до ужаса боюсь-боюсь-боюсь... Господи, я так боюсь надеяться. Он ведь шутит, да? Но лицо Рэми остается непроницаемо серьезным, и я, чувствуя подступающий ком слез, бросаю на него полный воскресшей надежды взгляд. — Можешь идти. Я сообщу тебе о дате поездки. На полном автомате киваю, находясь в каком-то полуобморочном состоянии и стоя на грани — мне хватит всего одного шага, чтобы упасть вниз. Всего один маленький шаг, который я делаю, задавая осторожный вопрос: — Вы ведь не обманываете меня? — Джи-и-л, не испытывай мое терпение, — тянет он, недовольно сжимая челюсти и напрягаясь. Что-то предостерегающе натянутое появляется в его взгляде, и я медленно пячусь назад, пока не натыкаюсь на дверь и, встрепенувшись, открываю ее, без промедления выбегая из кабинета. Путь до комнаты не запоминается мне, я задыхаюсь от подступающих слез и закрываю рот ладонью, чтобы не разрыдаться прямо в коридоре. Но, как только захожу в спальню, громко всхлипываю и, прикрывая за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной. Сил совершенно не остается, и я медленно сползаю вниз, садясь на пол и обхватывая колени руками. Рыдаю. Громко. Чувствуя, как сердце разрывается в клочья и горло скручивает спазмом. Физическая боль кажется пустяком по сравнению с тем, что терзает меня внутри, и вся я пропитываюсь проклятой надеждой, впервые за долгое время ведущей меня к "почти счастью", ведущей меня "почти домой".