Теряя себя

Я учусь терпению — учусь на страницах книг, которые партиями беру в кабинете Хозяина, но не прочитываю, просто потому, что не могу сосредоточиться и строчки кажутся мне пустыми; учусь в бессмысленных метаниях по комнате: из угла в угол, от кровати к окну, от окна обратно; учусь в бесполезных штрихах графита, которые преобразовываются в простые геометрические формы и выдают мою потерянность, ведь я не могу запечатлеть образы, думая о том, что скоро, быть может, сегодня, завтра, через неделю Господин сообщит мне дату выезда. Но проходят дни, и ничего не меняется — я продолжаю гореть в ожидании, а Рэми занимается своими делами, почти всегда пропадая из дома на целый день. Его возвращения я жду как манны небесной, старательно прислушиваясь к звукам внизу, будь то хлопок двери или приглушенные голоса, раздающиеся тихим бурчанием и вызывающие во мне неконтролируемое волнение, потому что в таким моменты я представляю себе, как Хозяин приказывает Леви подготовить машину, а сам, с присущей ему неторопливостью, поднимается наверх, чтобы исполнить мою мечту о встрече с мамой. После этого мы садимся в машину, наверняка молча, и едем в Изоляцию, которая после жизни здесь покажется мне чужой и еще более убогой, ведь теперь мне есть с чем сравнить. Я справлюсь, потому что буду думать о том моменте, когда мама откроет дверь и застынет, не веря своим глазам, как коснется ладонью губ, сдерживая слезы радости, как, оттаяв от шока, обнимет меня и прижмет к своей груди, где бьется чистое материнское сердце. Его ровный стук я помню с далекого детства, когда находила в нем свое успокоение, или пряталась на ее груди после приснившегося кошмара, или искала в нем поддержку во время болезни, грусти, переживаний. Она всегда была рядом, помогала справиться со страхами и внушала уверенность, что все будет хорошо. К сожалению, ее слова не оказались пророческими, они вообще разошлись с действительностью, превратившись в наивные надежды. Хорошо уже не будет, мама. Отрываюсь от тетради, наконец выныривая из мыслей и апатично рассматривая ровные ряды ромбиков, занявших практически целый лист тетради. Совсем скоро она закончится, и мне придется просить Леви принести новую, а, если честно, я не знаю, как к нему подойти, может потому, что за две недели так и не смогла наладить с ним контакт. С Хелен было намного проще, по крайней мере, она любила разговаривать со мной и была очень доброжелательна, Леви же все больше молчит и совершенно не подпускает ближе, ограничиваясь лишь редкими визитами во время приема пищи. Не знаю, где он ее достает, но отчего-то точно уверена, что кухня до сих пор мертва. Оттуда не слышится вкусных запахов или звуков готовки, как это было раньше, лишь пугающая тишина и страх с моей стороны — я боюсь даже заглянуть в нее, словно это сможет пробудить во мне уснувшие воспоминания, которые терзали меня в подвале. Воспоминания от разорванном горле Хелен, погибшей от рук Хозяина. Сейчас день, как обычно хмурый, за последнюю неделю я успела привыкнуть к серости за окном, только иногда разбавляемой идущим снегом, настойчиво создающим снежное покрывало и даже не подозревающим, что совсем скоро его труды сотрутся наступающей весной, уже заметной в облачном небе, ставшим куда более насыщенным и тяжелым, практически свинцовым, будто готовым разразиться грозовыми дождями. Все это иллюзия, конечно, потому что зима вряд ли сдастся без боя. Как минимум, она будет заваливать землю снегом до середины марта, а потом будет терзать ее ночными заморозками. Устало выдыхаю, совершенно не зная, чем заняться. Вокруг такая тишина, что мир кажется мертвым и нелюдимым, еще более ввергающим меня в уныние, поэтому я все же решаюсь спустить вниз и заняться хоть чем-то, кроме как бесполезным ничегонеделанием. Я могла бы привести кухню в порядок, но мысли о том, что мне придется отмывать подтеки крови, вызывают неприятный озноб вкупе со страхом — вряд ли я смогу находиться там, где пусто, мертво, холодно. Впрочем, Хелен бы не одобрила такого запустения, и может, во имя ее памяти мне вернуть кухне былой вид? Попросить Леви закупить продукты и начать готовить для себя, по крайней мере, несколько часов в день я была бы занята готовкой. Мне нужно просто набраться смелости и сделать шаг — думаю об этом, стоя на пороге кухни и растирая озябшие плечи. Отсюда она не кажется столь устрашающей, что я напридумывала себе, поэтому медленно-медленно я вхожу в нее, тут же натыкаясь на почти черные пятна, украшающие кафель на полу, дверцы светлых шкафов, столешницу, выполненную под мрамор. Не могу не заметить пыль на плите, рабочих поверхностях и раковине, по-видимому давно не используемой. Наверное, Леви предпочитает выкидывать грязную посуду, чем мыть ее — ужасное транжирство. Здесь действительно пусто и холодно, так бывает в домах, оставленных хозяевами — они уходят и лишают дом души, забирая свет и тепло, что согревали его. Также и с кухней — со смертью хозяйки она лишилась уюта и теперь выглядит до ужаса мертвой. Даже увядшие цветы в горшках, стоящих на подоконниках, шепчут о том, что здесь пусто... пусто... и холодно. Холодно так сильно, то я непроизвольно сжимаюсь, все же проходя дальше и проводя ладонью по столешнице. Первым делом мне необходимо стереть присохшую кровь, поэтому, сбросив неприятные ощущения, я набираю полный таз горячей воды, после чего опускаюсь на колени и начинаю обтирать шкафы. Это не сложно, просто нужно капельку терпения — кровь отходит не сразу, а постепенно, оставляя после тряпки алые разводы. И, по мере того, как я вымываю ее, мне кажется, что воздух пропитывается стойким металлическим запахом, оседающим в легких. Вода становится светло-розовой, и я, упрямо поджимая губы, перехожу на пол, где картина куда более удручающая. — Ты можешь оставить сырую тряпку и заняться чем-нибудь другим, пока пятна отмокают. Резко поднимаю голову, наталкиваясь на Леви, стоящего в проеме двери и прислонившегося плечом к косяку. Он смотрит на мои пальцы, сжимающие порозовевшую тряпку, и чем-то напоминает Господина — также спокоен и равнодушен, практически безэмоционален, фактически превратившийся в его тень. — Спасибо за совет. Почему ты не пользуешься кухней? — Потому что я не кухарка. — Тогда откуда берешь еду для меня? — все же прислушиваюсь к его совету и оставляю тряпку на полу, меняя воду и принимаясь вытирать столы. Не знаю, как подвести его к просьбе о закупке продуктов, поэтому тяну время, задавая мало интересующие меня вопросы. Если честно, мне все равно, где он достает пищу и почему не моет посуду. — Заказываю в ресторане. Так проще. — Действительно, — его сухие ответы начинают раздражать, но я сдерживаюсь, потому что учусь терпению, потому что за эти дни почти сгорела в ожидании и сейчас нахожусь на грани, ведь Господину до сих пор не до меня и своего обещания. — Я... я не знаю, к кому обратиться, Леви, — поворачиваюсь к нему, принимая смиренный вид и от волнения заламывая пальцы. Не знаю, какую роль он играет в этом доме и где заканчиваются его полномочия, но отчего-то мне кажется, что такая глупость как покупки — в его обязанностях. — Раньше это делала для меня Хелен, а сейчас ее нет, — кидаю на него настороженный взгляд и продолжаю: — Мне нужны кое-какие вещи, и еще, я хотела бы готовить для себя сама. — Хорошо. Напишешь список. И все? Так просто? Удивленно вскидываю бровями, наблюдая за тем, как он, потеряв всякий интерес к моему занятию, уходит, и думаю о том, что включать в список прокладки будет крайне неудобно. Хотя здесь у меня выбор невелик, ведь Хозяину вряд ли есть до них дело. Хозяину вообще нет до меня ни-ка-ко-го дела. Я живу здесь словно в клетке, прямо как забавный ручной зверек, которым можно поиграться в дни хорошего настроения и совершенно забыть, когда игра надоест. Впрочем, спать в своей комнате и в своей кровати намного лучше, чем в подвале, в котором, как оказалось, я провела чуть больше недели. Опасливо смотрю на дверь, ведущую вниз, и тушу просыпающееся недовольство воспоминаниями о проведенном там времени. Все же лучше быть забытой и ненужной, но в человеческих условиях, чем медленно угасать в кирпичной могиле. Тем более, сейчас все не так уж и плохо, если не считать томительного ожидания поездки и навязанного одиночества, заполненного сумбурными мыслями. Я прихожу в себя от звука приближающихся шагов и не обращаю на это никакого внимания, предполагая, что Леви опять решил меня проверить. Но, как только встаю на колени и беру в руки тряпку, в кухню заходит совершенно неожиданный гость. Открываю рот от изумления и застываю как каменное изваяние, не веря собственным глазам. — Добрый день, la petite*, — Адель улыбается едва заметно, смотря на меня по-дружески тепло, а я не знаю, что мне делать, потому что отчаянное желание броситься ей на шею наверняка будет выглядеть неуместно. Плевать. В мгновение вскакиваю на ноги и, по ходу вытирая руки о платье, обнимаю ее. Обнимаю так, будто мы всю жизнь были подругами и сейчас встретились после долгой разлуки, обнимаю так, что она шипит от боли, но не отталкивает меня, позволяя уткнуться в ее плечо и тихо всхлипнуть. — Адель, — она как дыхание прошлой жизни, той, когда я в первые появилась в этом мире, когда сделала первый шаг, первые ошибки, почувствовала первое разочарование. — Почему ты здесь? — наконец, я отлипаю от нее, вглядываясь в красивое бледное лицо и смущенно поводя плечами. Мне становится неловко оттого, что я возомнила себя ее другом, ведь, учитывая нашу последнюю встречу, мы далеки от этого. — Думала, застану Дамиана, но его верный пес сказал, что он в отъезде, — Адель кивает головой в сторону, и я замечаю стоящего в гостиной Леви, наверняка слышащего каждое наше слово, в том числе и эпитет, которым она его наградила. Улыбаюсь, поражаясь ее смелости, и показываю пальцем за ее спину, одними губами шепча "Леви". — Все равно, пусть слышит, а заодно доложит своему хозяину, что, несмотря на строгий запрет, я заявилась к нему в дом. Но у меня есть нечто важное для него, так что, думаю, это простительно. — Что-то случилось? — Не бери в голову, малышка, меньше всего тебя должны волновать проблемы вампиров. — Боюсь, теперь это стало частью и моей жизни, — иронично ухмыляюсь, всем сердцем желая, чтобы Адель задержалась еще ненадолго, хотя бы на несколько минут, быть может, она даже дождется Господина, и, будто читая мои мысли, она произносит: — Напоишь чаем? А заодно расскажешь, что с тобой произошло, хотя, признаюсь, я в курсе некоторых событий. Было бы интересно услышать подробности, Джиллиан. На самом деле ни ей, ни мне не нужен чай, просто я пользуюсь возможностью пообщаться с кем-нибудь "близким", а она, наверное, она хочет узнать о Рэми, ведь ее вряд ли может заинтересовать простая рабыня. Не удивлюсь, если сейчас она задаст вопрос о Господине, но Адель, устраиваясь на высоком стуле и выжидающе наблюдая за тем, как я ставлю чайник, спрашивает обратное: — Как ты, la petite? Как я? Наверное, отлично, если не считать утерянных эмоций и непонимания, некой недополненности, будто меня разделили на части пазла, а потом не смогли собрать, так и оставив с недостающими деталями. — Не знаю, — пожимаю плечами и перехватываю проникновенный взгляд Адель, которая понимает без слов, словно чувствуя то же самое, словно она тоже лишилась чего-то важного в жизни. Лишалась — Дамиана Рэми. Оказывается, наш Господин просто мастер разрушать души. — Я думала, что сойду с ума от всего этого, но он не дал мне сгореть, забрал боль, которая убила бы меня, — шепчу я, усаживаясь напротив нее и кладя леденеющие ладони на стол. Мы сидим на расстоянии вытянутой руки, и я позволяю себе открыто заглянуть в ее мертвенно бледное лицо, лишь на скулах которого заметны следы искусственного румянца. Ее изысканная красота стала будто взрослее, более спокойной и не такой кричащей как раньше, быть может, это из-за сдержанного макияжа, исключившего стрелки и карандаш, яркую помаду и ставшего намного мягче. — Иногда мне кажется, Адель, что все, что я вижу, это лишь искаженная версия действительности, которая на самом деле еще более ужасна, еще более жестока. Я ничего не понимаю, но продолжаю жить... — лишь озвучив свои проблемы, чувствую некое облегчение, и благодарно улыбаюсь, пряча блестящий от слез взгляд в переплетении своих пальцев. Отчего-то не могу побороть жалость к себе, так внезапно нахлынувшую на меня, и все же позволяю слезам оставить мокрые дорожки на щеках. — Мне жаль, Джиллиан, мы не заслуживаем многого, что происходит с нами. И знаешь, если бы я была на его месте, то поступила бы точно так же — внушила бы тебе забыть боль. Не события, потому что они являются частью нашей жизни, а именно эмоции, которые они принесли. — Это как картина без красок. — Их всегда можно наложить. Новым слоем, —Адель дотягивается до моих рук, слегка сжимая пальцы, а я молю Бога, чтобы Рэми пришел как можно позже, потому что мне нужно еще многое рассказать. — Я слышала, ты оказалась на Арене, где вспыхнуло восстание. Это правда? — Д-да, правда. Наверное, я счастливчик по жизни, — киваю головой, принимая ее заботу с благодарностью. В кой-то веки я ощущаю себя не пустым местом и не юной глупышкой, которой выгляжу на их фоне, а по-настоящему интересным собеседником. — Желание увидеться с подругой привело меня к большим проблемам. — Даже не верится, что ты решилась на такое. Удивительно, как Дамиан смирился с твоей выходкой, — Адель кидает на меня испытующий взгляд, снижая голос до шепота и наверняка желая скрыть наш разговор от ушей Леви. — Он сильно рискует, выгораживая тебя перед Советом. — Откуда ты знаешь? Про Совет? — озноб проходится вдоль по позвоночнику, и я начинаю учащенно дышать, понимая, как на самом деле глубоко увязла, раз даже Совет заинтересован мною. Значит, не только Вацлав видит во мне угрозу, но и остальные члены Совета желают избавиться от "занозы" в лице меня. Но я ничего не сделала, я всего лишь хотела встречи с прошлым. И, если честно, сейчас хочу того же самого, потому что до ужаса мечтаю увидеть маму. — Я многое знаю, малышка, как и то, что Рэми всеми силами пытается докопаться до истины и исключить людей из списка подозреваемых. — Он докопается, потому что идет в правильном направлении. — О чем ты? Склоняюсь ближе, словно доверяя самый страшный секрет в жизни, и говорю то, что когда-то сказала Вацлаву: — Я видела вампира в тот день на Арене, он наблюдал за волнением рабов с верхней трибуны и был абсолютно спокоен, будто бы все шло по его плану и ради удовлетворения его интересов, — замечаю, как напрягается Адель, прищуривая глаза и подаваясь навстречу. Между нашими лицами остаются буквально несколько дюймов, и ее зрачки заметно сужаются, когда она едва слышно шепчет: — Ты узнала его? — Думаю, вам пора, Господину не понравится, что вы так задержались, — голос Леви словно отрезвляет меня, и я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от какого-то странного дурмана. Адель раздосадованно кривит губы, кидая в Леви полный злости взгляд, и отпускает мои руки, тут же вставая со стула и поправляя и без того идеальную прическу. Не могу не поддержать ее в злости на Леви, так не вовремя появившемся, и тоже смотрю на него недовольно, жалея о том, что мы так мало поболтали. А ведь я даже не успела расспросить Адель о ее жизни. Наш диалог получился односторонним, я рассказала о себе, сняв лишний груз переживаний, но ничего не дала взамен. Совершенно. — До встречи, la petite. J'espère qu'on se reverra,* — не понимаю ее последней фразы, но точно знаю, что в ней скрыто что-то неминуемо страшное, слишком безысходна тональность, в которой она была сказана. Адель улыбается мне сдержанно грустной улыбкой, какой улыбаются люди, прощающиеся друг с другом, и нехотя выходит, оставляя после себя тонкий аромат духов, который я вдыхаю полной грудью, словно запоминая момент расставания. Необъяснимая грусть рождается в глубине сердца, и я закрываю лицо руками, намеренно нажимая на глаза и боясь расплакаться прямо здесь. Мне кажется, что сейчас, в эту самую секунду, когда Адель закрывает за собой дверь, она метафорично уходит не просто из дома, а из этого мира, столкнувшего нас когда-то. Это было начало осени, сейчас же конец зимы. Полгода. Шесть месяцев. Тысячи мгновений. И среди них сегодняшний день, неожиданная встреча, приватный разговор — будто последний для нас. — До встречи, — шепчу я, подходя к окну и касаясь холодного стекла кончиками пальцев. За ним удаляющаяся фигура Адель, которая, будто чувствуя мой взгляд, оборачивается и машет рукой, вызывая у меня обреченную улыбку. Вернее, прощай, наверное.

***

Тоскливое настроение сохраняется до самого вечера, почти до ночи, когда я, так и не дождавшись прихода Господина, решаюсь снести книги в библиотеку, уже наверняка зная, что они не пригодятся — я не смогу прочесть их, всеми мыслями находясь далеко отсюда, в Изоляции, где с каждым днем угасает мама. Стараюсь не шуметь, искренне надеясь, что Леви не услышит меня и не вынырнет из-за угла, с желанием узнать, куда я направляюсь. И Леви не выныривает, нет, а вот Рэми, как оказалось вернувшийся домой, кидает короткое "Джиллиан", призывая меня из своей спальни, дверь в которую приоткрыта практически на половину. Раздосадованно хмурюсь, не понимая, каким образом могла пропустить его возвращение, и все же заглядываю в комнату, как можно сильнее прижимая книги к груди. Здесь пахнет шипровым парфюмом и усталостью, которая сквозит в каждом жесте Господина, небрежно сидящего в кресле и взглянувшего на меня с ленивой снисходительностью. — Я думал, ты уже спишь, — шепчет он, делая большой глоток из стакана и с присущей ему грациозностью ставя его на место. Смущенно мнусь у порога, бросая на него осторожный взгляд и показывая на книги, в которые вцепляюсь еще крепче, словно они смогут защитить меня от его внимания. Не могу не отметить, что в его голосе просвечивает что-то похожее на меланхолию, и с новой силой окунаюсь в ту едкую тоску, что порядком потрепала меня сегодня. — Книги... книги... книги... сотни книг, которые тебе еще предстоит прочесть, — он делает плавный жест рукой, указывая на книжные полки, занявшие часть стены в рабочей зоне, и сдержанно ухмыляется. — У тебя еще будет время, а пока побудь со мной, ma petite, — я не слышу в его тоне приказных ноток, скорее усталую просьбу, словно сейчас ему необходимо разбавить свое одиночество хоть чьим-нибудь присутствием. — О чем вы говорили с Адель? — как бы между прочим спрашивает Рэми, пока я кладу книги на стол и робко подхожу к нему, не зная, где найти себе применение. Он манит меня пальцем, заставляя подойти ближе, и вопросительно заглядывает в глаза, которые я не успеваю отвести. — Обо всем понемногу, — пожимаю плечом, замечая скинутый на спинку кресла светло-серый пиджак, лацканы которого измазаны кровью, и, будто оправдываясь, продолжаю: — Она ждала вас, но так и не дождалась. — Довольно странно, Джил, учитывая осведомленность Адель о моих передвижениях. Я хочу тебя предупредить: Адель не тот человек, которому можно доверять, ты поняла меня? Помни об этом, когда она вновь захочет поболтать. — Она сказала, что у нее есть что-то важное для вас. — Вот как? Любопытно, нет, правда, учитывая то, что мы виделись с ней утром, — Хозяин иронично изгибает брови, вытягивая руку вперед и касаясь моей ноги кончиками пальцев. Медленно проводит ими выше, постепенно задирая платье и приближаясь к сгибу бедра. Все это время он безотрывно смотрит на меня, наблюдая за моей реакцией и источая сексуальное напряжение, которое я не могу не чувствовать, просто потому, что в его взгляде читается откровенное желание. Они темнеют, превращаясь в абсолютную тьму, и Господин, в свете горящих торшеров, кажется мне истинным демоном, пришедшим за моей душой. — Я думал, что ты хоть чему-нибудь научилась, ma idiote petite fille**, но твоя наивность... она осталась прежней. Ты видишь в людях то, что хочешь видеть, словно проецируя на них свои качества. Ты думаешь, что они полны добра и света, но на самом деле каждый из них увяз в лицемерии. Адель не исключение, я уже говорил тебе об этом. То, что она пришла в мой дом, нарушив запрет, означает одно — она приходила зачем-то. Я хочу знать, зачем, и что ты ей рассказала. — Ничего особенного, — я правда не могу вспомнить ничего такого, что могло бы заинтересовать Господина. Нет того, что бы он не знал обо мне. — Хорошо, — устало выдыхает Рэми, в завершение кинув на меня пронзительный взгляд. Он неторопливо встает на ноги и оказывается прямо передо мной, так близко, что мне приходится попятиться назад, чтобы вернуть себе капельку личного пространства. — Раздень меня. Его просьба слишком неожиданна, и я теряюсь, постепенно заливаясь румянцем и облизывая в миг пересохшие губы. Руки дрожат от волнения, когда я послушно начинаю расстегивать пуговицы рубашки, стараясь смотреть куда угодно, но только не на его лицо. Наверное, сейчас, когда он так добр ко мне, самое время спросить о дате отъезда, но я не могу пошевелить языком, словно присохшим к нёбу. — Мне нравится твое смущение, Джиллиан. Нравится твоя почти детская искренность и чистота. Ты не замарана ложью, — Рэми задумчиво проводит по моей скуле костяшками пальцев, склоняя голову чуть в бок и с едва заметной улыбкой разглядывая мою неловкость, которую я тут же пытаюсь скрыть, освобождая его плечи от рубашки и прижимаясь к гладкой коже губами. Осыпаю поцелуями линию ключиц, мышцы груди и, справившись с рукавами, кладу ладони на его грудь, ласкающе проводя выше. Встаю на носочки, чтобы дотянуться губами до его шеи, и нежно целую, пробуя на вкус горькую от лосьона после бритья кожу. Мне нравится его запах и нравится его мягкость в данный момент, которая может смениться на жестокость за доли секунды. Прошу, только не сейчас, не надо рвать тонкую нить доверия, что протянулась между нами. И Рэми будто слышит меня, он позволяет вести игру, позволяет прикоснуться к его губам, не двигается даже тогда, когда я скольжу языком между его губ и проникаю глубже, попутно справляясь с пряжкой ремня и расстегивая ширинку. Ощущаю, как он напрягается, когда я приспускаю одежду с его бедер и трусь низом живота о член. Становится жарко, и теперь я сама едва сдерживаюсь, чувствуя нарастающее возбуждение и прижимаясь к нему как можно ближе. Для этого мне приходится обхватить его плечи руками, встать на носочки и почти повиснуть на нем. Не прерываю поцелуй, который не переходит в сжигающе страстный, а так и остается нежно трепетным, будто Господин по каким-то причинам решил следовать моим правилам. Единственное, что он меняет — это подцепляет подол платья и, потянув его вверх, освобождает меня от одежды. Совсем. Так, что я остаюсь совершенно нагая, в то время как он до сих пор стоит в приспущенных брюках. Кажется, его это не заботит, потому что он не дает мне передохнуть и вновь прижимает к себе, чуть ли не поднимая над полом и сильными объятиями впечатывая в свое тело. Кожа к коже. На фоне температуры моего тела он много прохладнее, но мне приятно прижиматься к нему, ощущать сильные мышцы и крепкую грудь, знать, что по сравнению с ним я слабая и хрупкая, думать, что это остановит его от жестокости. Какая наивность, ведь это никогда меня не спасало. — Ma petite, — шепчет он в губы, а я не могу не улыбнуться, уже привыкнув к этому обращению и даже не зная, что оно означает. Верю, что что-то хорошее, что-то теплое, что-то приятное. Так ведь? Господин прерывает поцелуй и, тяжело дыша, прислоняется своим лбом к моему. Чувствую его возбуждение животом и несдержанно стону, когда он сжимает мои ягодицы и толкается бедрами. — Сегодня я хочу тебя несколько иначе, — его эротичный шепот тонет в моем шумном дыхании, и я краснею еще больше, догадываясь, что он имеет в виду. Признаться, догадки о том, что он будет иметь меня сзади, рождают во мне сексуальное волнение, переплетенное со стыдом и страхом. Это мой первый опыт, впрочем, как и остальные. — Не бойся, Джил, я буду аккуратен. Разве у меня есть выбор? Послушно киваю, лаская его затылок кончиками пальцев и ожидая дальнейших указаний. Рэми показывает на кровать и, пока он снимает с себя брюки, я сажусь на нее, прижимая ладони к холоду шелковых простыней и пытаясь выровнять дыхание. Внутри меня пульсирует от возбуждения, и мышцы непроизвольно сжимаются, желая большего. — Не так, встань на колени и нагнись вперед, — Рэми совершенно бесстыдно идет ко мне, показывая всю красоту своего тела, и я, дрожа от волнения, принимаю нужную позу. Боже, мне никогда не было так стыдно, и сейчас, прижимаясь горящей щекой к подушке, я закрываю глаза и прикусываю большой палец, чтобы хоть как-то отвлечься от звуков открываемой тумбочки и приготовлений. Вздрагиваю, когда Господин проводит покрытой смазкой ладонью по моей промежности и начинает ласкать ее, вызывая тихие стоны. Стук сердца чуть ли не оглушает меня, когда он склоняется к моему уху и жарко шепчет: — Я не хочу, чтобы ты воспринимала это как наказание, Джиллиан, анальный секс лишь одна из граней удовольствия. Постарайся расслабиться. Сжимаю в кулаках простынь, сильнее прогибаясь в пояснице, когда Рэми обхватывает грудь ладонями и ласкает ее, смазывая чем-то маслянистым и жирным. Мне кажется, вся я блещу от смазки, которую он не жалеет и вновь льет на ягодицы, но теперь уже не размазывая ее, а используя по прямому назначению. Ахаю, когда он аккуратно вводит в меня один палец, и распахиваю глаза от противоречивых ощущений. С одной стороны мне не привычно чувствовать его там, а с другой не могу не признать, что по мере того, как он совершает поступательные движения, внутри меня нарастает что-то томительно приятное. Быть может, причиной тому дополнительные ласки клитора, быть может, вся эта порочная, до ужаса порочная атмосфера и собственный интерес, оказывающийся сильнее стыда. Господи, наверное, я потеряла последние крупицы порядочности, раз с таким желанием отдаюсь навстречу новым ласкам. И, будто читая мои мысли, Господин произносит: — Все, что происходит с нами в постели, — естественно. Подумай об этом, прежде чем корить себя за аморальность, — при этих словах к одному пальцу присоединяется второй, и я непроизвольно напрягаюсь, приподнимаясь на руках и подаваясь вперед. Надеюсь избежать проникновения, но Рэми уверенно кладет ладонь на спину, вновь возвращая меня на место. — Тшш, моя девочка, — он осторожно растягивает меня и все же добивается того, что я расслабляюсь, вновь чувствуя предательское томление. Щеки горят от предвкушения, когда сзади раздается шорох фольги, и Хозяин обхватывает меня за ягодицы, двигая на себя и готовясь войти. Меня бросает в жар, и на спине появляются капельки пота, пока Рэми медленно и аккуратно входит в меня, постепенно наполняя собой и растягивая мышцы под свой размер. Ощущаю терпимую боль и прикусываю губу, сдерживая тихий стон и еще крепче сжимая в руках простынь. Господин понимающе останавливается, давая мне передохнуть и принимаясь ласкать грудь. Его пальцы умело играют с сосками, и теперь я сама двигаю бедрами навстречу, желая продолжения, пусть и причиняющего непривычный дискомфорт. Осторожный толчок — стон — напряжение. Я задираю голову вверх, прикрывая глаза и полностью отдаваясь во власть Господина. По мере того, как он начинает двигаться, становится еще жарче, и волосы липнут к шее, пока он не убирает их на одно плечо, наверняка желая видеть мои эмоции. Они написаны на моем лице сосредоточенным ожиданием — я ощущаю, как что-то сильное нарастает внизу живота; что-то яркое скручивает спазмом влажную плоть, которую он не прекращает ласкать; что-то безумное рождается от его толчков, прикосновений, укусов, когда он склоняется к моей спине и прикусывает влажную от пота кожу. Очередной толчок — протяжный стон — движение навстречу. Наслаждение через боль, боль, порождающая оргазм. Оргазм такой силы, что я хватаю ртом воздух, отчаянно насаживаясь на его член и обессиленно оседая на кровать. Меня бьет крупная дрожь и становится страшно — слишком сильно пережитое удовольствие, чтобы я могла с ним совладать. Оно отдается тягучими отголосками, пока Рэми делает заключительные толчки, и разливается горячей усталостью, полностью лишая меня сил. Тяжело дышу, ощущая, как Господин покидает мое тело, и ложусь на живот, вытягивая ноги и прижимаясь щекой к подушке. Перед глазами плывет реальность, и на сухих губах появляется блаженная улыбка. Все же это стоило того. — Все хорошо? Более чем... Хватает сил только на то, чтобы кивнуть. Рэми тоже тяжело дышит, но, по крайней мере, находит в себе силы, чтобы встать и уйти в ванную, где приводит себя в порядок и выходит уже совершенно другим: не усталым и меланхоличным, а сытым и довольным. Я вижу это по его блестящим глазам, ленивой поступи, неторопливым движениям, когда он полуложится рядом и, прислонившись корпусом к спинке кровати, начинает перебирать мои волосы. — У тебя красивые волосы, Джил. То же самое он говорил при нашем первом знакомстве — воспоминание об этом некстати всплывает в памяти, вновь вызывая проклятую тоску, которая прочно прилипла ко мне сегодня. Всему виной Адель и ее визит. Глупости... всего лишь нелепые шутки проснувшейся интуиции. Все будет хорошо. Будет-будет-будет. Ведь Господин уже стал мягче, я просто надеюсь, что это не влияние момента, и всем сердцем хочу сохранить в памяти этот вечер, когда он был так ласков и открыт. — Ты можешь идти. А ведь я даже не знаю, как пошевелиться от измотавшей меня неги. Едва поднимаюсь на колени, на секунду пересекаясь взглядом с Рэми, смотрящим на меня с довольным блеском, словно он выиграл очередную партию. Выиграл, признаю. — И еще, — бросает он небрежно, когда я уже встаю на ноги и поднимаю брошенное на пол платье, — будь готова к восьми. Ошарашенно застываю, не до конца доверяя его словам, а Господин, будто не замечая моей реакции, сползает ниже и, накрываясь одеялом, поясняет: — В нашем распоряжении день. Туда-обратно, так что не надейся на большее.

***

Уснуть после такой новости даже не пытаюсь, то и дело вскакивая с кровати и подходя к настенным часам, чтобы посмотреть время. Кажется, что стрелки практически не двигаются, и время замирает, словно издеваясь надо мной и проверяя, выдержу ли я эту пытку или сгорю в агонии, которая к утру становится практически невыносимой. Она вынуждает меня начать приготовления еще в четыре, а к шести на цыпочках выйти в коридор и с надеждой подкрасться к дверям хозяйской спальни, откуда не слышится ни одного шороха. Разочарованно выдыхаю, но уже не возвращаюсь обратно — мне не выдержать давления стен, не справиться с тихим тиканьем стрелок, не надышаться радостью, которая, по мере того, как проходят минуты, все больше наполняет меня, потому что встреча с мамой так близко, еще чуть-чуть, всего несколько часов, миль, миров. Сажусь на пол, напротив двери, и прислоняюсь спиной к стене, обхватывая колени и прижимая их к груди. Безотрывно смотрю на поверхность из темного дерева, прислушиваясь к звукам, и не чувствую усталости, только постепенно нарастающую эйфорию, от которой хочется улыбаться, улыбаться и улыбаться. Обнять весь мир и танцевать. И плевать, что сегодня до ужаса хмурый день; плевать, что где-то на дне души отложился осадок вчерашней печали; плевать, что у меня есть всего лишь день на встречу с мамой, главное, что он у меня вообще есть, ведь Рэми мог никогда не подарить этого шанса. — Ты хотя бы спала? — недовольно бурчит Рэми, резко открывая дверь и наталкиваясь на меня, словно преданный пес сторожащую его спальню. Поджимаю губы, пытаясь спрятать улыбку, и киваю, рассматривая его педантично подобранный образ. Сегодня он выбрал белую рубашку без галстука, с небрежно расстегнутой верхней пуговицей, темно-синюю жилетку и чуть приталенный пиджак, в тон им брюки, отлично сидящие на его подтянутой заднице, а от начищенных до блеска ботинок можно ослепнуть. Наверное, в Изоляции он будет бросаться в глаза своим богатым лоском и привлечет к себе излишнее внимание. Хуже этого может быть только мой жалкий на его фоне вид. — Врешь, Джиллиан. Хозяин как ни в чем не бывало проходит мимо, оставляя после себя шлейф стойкого аромата, а я подрываюсь с места, чуть ли не светясь от счастья и все-таки позволяя себе широко улыбнуться. Разве это плохо? Улыбаться? После всего, что я пережила, перетерпела, с чем справилась. После боли, слез, разочарований, страха. Слетаю с лестницы вслед за ним, умудряясь почти нагнать его и по неосторожности впечатываясь в его спину. Вжимаю голову в плечи и смотрю на него с щенячьей преданностью, когда он разворачивается и смеряет меня строгим взглядом. — Простите. — L'enfant en fait***, — только и кидает он, проходя в кабинет и усаживаясь за стол. Он открывает выдвижной шкафчик, доставая оттуда деньги и ключи, а я в это время мнусь в нескольких шагах от него, со счастливой улыбкой рассматривая улицу, видимую в незашторенном окне. Нет, и все-таки сегодня прекрасный день, даже тяжелое небо, нависшее над землей и грозящее разразиться надоевшим уже снегом, не портит моего настроения, и я продолжаю улыбаться, подходя ближе к окну и вставая к нему в пол-оборота. Наверное, этого хватает. Тем, кто решил убить во мне счастье, разлучить с надеждой, лишить меня жизни. Не понимаю, что происходит, чувствуя внезапную жалящую боль в груди и, будто столкнутая с высокого моста порывом ветра, падаю на пол. Мне практически не страшно, потому что осознание произошедшего теряется в застывших секундах реальности, оседает в шокированном взгляде Рэми, впитывается в постепенно вытекающую из меня жизнь, которую я так и не прожила. Не до конца, не до самого. Мне не страшно, только больно дышать, и я впиваюсь ногтями в ворс ковра подо мной, пытаясь сделать вдох и производя громкий свистящий звук. Кровь скапливается в горле, и я захлебываюсь ею ровно до тех пор, пока пришедший на помощь Господин не приподнимает мою голову, обеспокоенно вглядываясь в мои глаза и свободной рукой зажимая рану, из которой не переставая сочится кровь. Платье на груди намокает, и среди агонии, непонимания и обреченности, я ощущаю, как оно липнет к телу, практически вмерзая в кожу. Я уже не увижу маму, так ведь? Судорожно цепляюсь за воротничок рубашки нависшего надо мной Рэми и думаю о том, что он, наверное, будет в ярости, ведь я все-таки ухожу, пусть и не по своей воле. — Джиллиан! — его голос почти не слышен, я понимаю, что он кричит только по движению губ, по искаженному от злости лицу, по напряженным скулам, когда он сводит челюсти и смотрит на меня с растерянным непониманием. Я не играю роль, мой Господин, и, если честно, я до смешного плохая актриса, вот только теперь меня это мало волнует. Перевожу взгляд в потолок, ощущая, как разъедающая агония отступает, и разжимаю пальцы, оставляя на белой рубашке Господина отвратительно алые пятна. Ну вот и все, наверное.