Теряя себя

Это даже не сон, а будто параллельная реальность, где я — не я, а Господин, словно я нахожусь в его теле, в его мыслях, словно проживаю его жизнь, вижу его глазами, чувствую его сердцем. Передо мной пляшет пламя костра, и дым от него, переплетенный с яркими искрами, исчезает в вышине темной ночи, теплой и нежной, ласкающей лицо едва уловимым дыханием ветра. Свобода здесь ощущается каждой клеточкой тела, и чистый горный воздух наполняет легкие, прогоняя сон и вызывая в душе приятное умиротворение. Здесь абсолютно тихо, и складывается впечатление, что я один в целом мире, если не считать верной собаки, лежащей рядом. Она поводит ушами, прислушиваясь к тишине, и иногда поднимает голову, вглядываясь во мрак, обступивший нас со всех сторон. Мрак боится света, поэтому сохраняет границы, являясь немым свидетелем моего одиночества. Впрочем, оно не длится долго, потому что из темноты раздаются осторожные шаги, и мне приходится протянуть руку к мечу, чтобы быть готовым. — Это я, Дамиан, — расслабляюсь, узнавая знакомый голос и наблюдая за тем, как свет постепенно обволакивает мужскую фигуру, приближающуюся ко мне. Улыбаюсь, когда он подходит совсем близко, так, что пламя костра освещает его и, будто бы мое, лицо, и протягиваю руку для приветствия. — Здравствуй, Виктор. ...Грудь так сильно сдавливает, что я не могу сделать ни вдоха и, изгибаясь, желаю освободиться от оков, сдерживающих меня. Цепи обвивают тело, руки, они не дают мне пошевелиться и до боли впиваются в кожу, пока я пытаюсь их ослабить, разрывая звенья и бросая их к ногам тех, кто решил противостоять самой тьме. Во мне великая сила, она рвется наружу, она рушит глупые человеческие рамки и смеется над смертью. Она сеет ее. Я вижу ужас в глазах людей, обступивших меня, они кричат, бросая факелы на землю и разбегаясь в разные стороны. Глупцы, еще никто не мог совладать с моей скоростью, силой, жаждой. С нашей силой, потому что я знаю, он где-то здесь, и он пришел, чтобы помочь мне. Он понимает меня как никто другой, потому что в наших жилах течет одна кровь. ...Это не отблески костра, не жар домашнего очага и не запах жареного мяса. Это безжалостное пламя, пожирающее сложенные в воронку сучья, это вонь поджаренной плоти, это ад на земле и мучительная смерть. Я стою невдалеке, так, что стоит сделать несколько шагов, как адово пекло опалит мою кожу, и наблюдаю за тем, как всполохи огня подбираются все ближе к нему. Как они лижут его ноги, вгрызаясь в одежду, и, чадя смрадным дымом, поднимаются выше. Он не кричит и не умоляет, потому что слишком горд, потому что считает себя дьяволом и верит в то, что смерть принесет ему силу, куда большую, чем в первый раз. Его лицо светится красным, его проклинающий взгляд буравит меня, пока черный дым не поглощает распятую на столбе фигуру и не вынуждает меня отвернуться. Потому что на том костре горю я... Резко распахиваю глаза, хватая ртом воздух и чуть ли не подскакивая на кровати. Ужасающие образы тают, оставляя после себя горькое послевкусие и непонимание, смешанное с растерянностью, потому что я была господином, но видела, как он горит, как он смотрит на меня, как ускользает, и я назвала его? или себя? — Виктором... С трудом возвращаюсь в реальность, где нет чужих мыслей, ощущений, снов. Ни запаха дыма, ни тяжести цепей, ни страха. Все происходит так внезапно, что я не сразу понимаю, где я, и что со мной, пока не успокаиваю дыхание и, с громким стоном оседая на кровать, утыкаюсь взглядом в потолок. Это моя комната, мое тело, моя жизнь, которая по логике вещей должна остаться на полу в кабинете, но вместо этого вновь терзает меня, ввергая в непонимание и нарастающий шок. Я жива все же. Разве такое возможно? — Что ты видела? — голос Рэми разносится будто издалека, глухим раскатом, и я хмурюсь, прижимая дрожащую руку к груди, туда, где по идее должна быть рана — ужасная кровавая дыра, оставленная безжалостной пулей. Но вместо этого с удивлением провожу по гладкой неповрежденной коже, вызывающей искреннее недоумение. Я должна была умереть. Должна была. — Так что? Облизываю пересохшие губы и перевожу расфокусированный взгляд на Хозяина, стоящего у окна, боком ко мне. Он все в том же костюме, только без пиджака, его белая рубашка почти вся вымазана кровью, и среди хаоса в голове я ощущаю легкий укол вины, ведь это из-за меня его идеальный образ полетел к чертям. Он терпеливо ждет ответа, продолжая смотреть в даль и не двигаясь, а я на миг прикрываю глаза, пытаясь составить цепочку из образов и ответить наконец на вопрос, заданный мне равнодушным тоном. — Пламя костра, ночь, тишину. Я видела абсолютную свободу и дышала воздухом, которым никогда не дышала, — тихо шепчу я, удивляясь тому, откуда он мог узнать, что мне что-то снилось. — Я видела вас и будто была вами. Я горела в огне. — Все ясно, можешь не продолжать, — Рэми говорит это с заметной досадой, словно он всем сердцем надеялся на иной расклад, верил в то, что странные образы не коснутся меня, пройдут мимо и не оставят гнетущего чувства в душе, от которого во рту вяжет. — Всего лишь сон, не обращай внимания. — Я должна была умереть — нахожу в себе силы сказать это вслух и, прижав подбородок к груди, рассматриваю пропитанное кровью платье. Она превратила голубую ткань в темно-красную, заляпала руки, простыни, одеяло. Она осела на коже удушающим металлическим запахом и потрескавшейся липкой пленкой. Она перекрасила пряди волос в грязно-бурый и лишила их блеска. — Еще успеешь, — сухо бросает Рэми, наконец поворачивая голову ко мне и поражая своим видом. Слишком бледен и будто измотан, измотан настолько, что под глазами легли темные тени и губы лишились привычной краски.Он смотрит на меня пару секунд, а потом, зашторив окно, медленно подходит ближе и, пряча руки в карманы брюк, встает рядом с кроватью, таким образом почти нависая надо мной. — А теперь, ma petite malheureuse fille*, ты вспомнишь все, о чем говорила с Адель, — его голос приобретает угрожающе вкрадчивые нотки, и вся я сжимаюсь, чувствуя скрытую в холодных эмоциях ярость. Она клокочет в его груди, просвечивает в его взгляде, она готова вырваться от одного неосторожного слова. — Причем здесь Адель? — Потому что она была здесь буквально вчера, и не для того, чтобы встретиться и пообщаться о твоих переживаниях. И потому что их целью совершенно точно была ты. А значит, ты знаешь что-то важное. — Почему я? — В вампира не стреляют обычными пулями. — Люди не выживают после таких ранений, — теряя последние крупицы благоразумия, шепчу я и тут же жалею, когда на лице Рэми дергается мускул. Он сжимает челюсти, словно своими словами я задела его за живое, указала на ошибку, которую он совершил и сейчас жалеет об этом, ведь причина, по которой я до сих пор жива, скрыта в нем. И я это точно знаю. — Ты права, ma fille, не выживают, — он склоняется, опираясь руками по обе стороны от моих плеч, и смотрит на мою грудь, где в отвратительно окровавленном платье сверкает дырка от пули. Не успеваю отвести взгляд, как он резко поднимает голову и, теперь уже разглядывая мое лицо, продолжает: — Поэтому я дал тебе своей крови, которая помогла тебе исцелиться. Надеюсь, ты понимаешь всю серьезность ситуации, Джил, потому что обмен кровью с рабами запрещен законом и вампирской этикой, поэтому будь любезна, никому ни слова о том, что в тебя стреляли. Тем более Адель, впрочем, она наверняка думает, что сейчас ты уже мертва, тем интереснее будет наблюдать за ее реакцией, когда она увидит тебя живой и невредимой. Не смею пошевелиться, боясь навлечь на себя гнев и понимая истинную причину его ярости — он вновь переступил закон, дав свою кровь и сохранив мне жизнь. Он, создавший этот мир и являющийся его опорой, противоречит сам себе, ставит под сомнение свою репутацию, жертвует авторитетом. Вот только ради чего? — Так что? Давай, девочка, вспоминай, — в его голосе начинает сквозить нетерпение, его взгляд темнеет от едва сдерживаемой злости, и Рэми оплетает меня в плотный кокон своей близости, все-таки вынуждая взять себя в руки и вспомнить наш разговор с Адель до мельчайших подробностей. — Мы говорили о моей потерянности и эмоциях. — Дальше, — для пущего эффекта Хозяин стукает ладонью по подушке, отчего я испуганно вздрагиваю и начинаю нервно дышать. Вжимаю голову в плечи, надеясь спрятаться от его гнева, и даже начинаю жалеть, что вообще пришла в себя. Быть может, было бы лучше умереть, чем участвовать во всем этом. В конце концов, я всего лишь наложница, пустое место, я не хочу быть частью их игр. — Она сказала, что вы выгораживаете меня перед Советом, и была удивлена, что в простили мне такую выходку. — Надо же, какая осведомленность. Дальше, Джил, что такого ты ей сказала, раз она решила тебя убить? — Я не знаю, она сказала, что вы всеми силами ищете истину и стараетесь не рассматривать людей как опасность, и тогда я ответила, что вы идете в правильном направлении, — при этих словах Рэми чуть хмурится, склоняясь еще ниже и безотрывно смотря в мои глаза. Мне кажется, их тьма гипнотизирует, я не могу отвести взгляд, ощущая как тело наливается тяжестью и биение сердца успокаивается. Страх уходит, оставляя после себя подозрительное спокойствие, приятную пустоту, абсолютное доверие. Мысли становятся легче, и теперь я не боюсь близости Господина, вновь играющего с моими эмоциями. — Потому что в тот день на Арене я видела вампира, наблюдающего за восстанием с верхней трибуны, — не успеваю договорить и резко замолкаю, когда Господин напрягается и сжимает кулаки. Его лицо приобретает демонические черты, ноздри трепещут от глубоких вдохов, что он делает, пытаясь совладать с яростью, почти победившей его. — Кого ты видела? — Я н-не знаю, я не узнала его, потому что он был в черной накидке с глубоким капюшоном. — Тогда с чего ты взяла, что это вампир? Ты хотя бы понимаешь всю серьезность своих обвинений? — Люди не имеют такой стати, мой Господин, им не присуща плавность движений и королевская осанка. Они загнаны страхом и напуганы вашей силой. Тот, кто был на Арене, определенно вампир. Я более чем уверена. — Ты не говорила мне об этом, но сочла нужным поделиться с Адель. И вот последствия твоей доверчивости, ma fille. Это будет тебе уроком, — с ядовитым сарказмом шепчет Рэми, наконец выпрямляясь и кидая на меня чуть ли не презрительный взгляд, от которого бросает в дрожь. Впрочем, его можно понять, ведь его наложница скрыла, как оказалось, важные факты. Вернее, предпочла разболтать их другим, чем поведать своему Господину. — Простите, — только и выдыхаю я, прикусывая нижнюю губу и с трудом сдерживая слезы. Понимание того, что меня втянули в политические игры, вызывает что-то наподобие жалости, и я проклинаю свою болтливость, Адель, воспользовавшуюся моей наивностью, этот жестокий мир, забравший у меня возможность увидеться с мамой, а в том, что мы с ней больше не увидимся, я даже не сомневаюсь, ведь Хозяин предпочтет разобраться с заговором, чем вернуть мне надежду. В груди нарастает едкая боль, и я горько всхлипываю, когда Рэми, не сказав ни слова, разворачивается и направляется к выходу. Становится так тошно, что я уже не могу удержать накатывающую истерику, вынуждающую меня унизительно мямлить: — Господин, — пытаюсь подняться и мутным от слез взглядом провожаю его удаляющуюся спину. — Господин! — уже громче кричу я, все же вынуждая его обернуться. Он смотрит на меня с ледяным безразличием, пока я встаю на налитые свинцом ноги и медленно подхожу к нему. Меня трясет от напряжения, пальцы, которыми я цепляюсь за его рукав, немеют, и мольбы срываются обрывочными, унизительно жалкими фразами: — Прошу вас... вы обещали... всего лишь одна встреча... я больше никогда не попрошу... моя мама... я умоляю вас... вы успеете наказать виновных, — плачу как маленький ребенок, будто мои слезы могут тронуть его каменное сердце, и постепенно оседаю на колени, теряя последние силы, но все же продолжая удерживать его за руку. Представляю, насколько ужасно сейчас выгляжу: с заплаканным лицом, в кровавом безумии, но это не имеет значения, никакого, потому что мне нужно увидеться с мамой. Вот только его молчание... оно не оставляет надежды. Обреченно разжимаю пальцы, освобождая его руку от плена, и сникаю, опуская голову и утыкаясь пустым взглядом в его начищенные ботинки. Красивые, с классической шнуровкой и наверняка ручной работы. На носке одного из них замечаю засохшую капельку крови и на полном автомате беру подол платья, чтобы стереть ее — она не должна испортить идеальный блеск идеальной обуви. Как и я не должна ставить себя выше интересов Хозяина. — Что ты делаешь? — Рэми раздраженно отходит назад, чуть ли не пронзая меня брезгливым тоном, который сочится из его уст, в очередной раз напоминая мне мое место. Действительно, как я смею прикасаться к нему, просить о чем-то... Ничего не отвечаю, не считаю нужным, все-таки справляясь с очередным разочарованием и смиренно складывая руки на колени. Я больше не трону его своими глупыми просьбами. Наверное, он чувствует мое состояние, понимает его, потому что уже в следующую секунду одним резким движением хватает за предплечье и с легкостью поднимает на ноги. Смотрит с такой злостью, что у меня перехватывает дыхание и озноб пробирает до самых костей. — Мне нужно было отпустить тебя, просто дать тебе умереть, дождаться, когда ты истечешь кровью и исчезнешь из моей жизни. И только представь, сейчас я искренне жалею о том, что не сделал этого, потому что ты ходячая проблема, Джил, — отпускает, внезапно, оставляя пульсирующую боль в месте сжатия и с силой отталкивая от себя. Его грубость опрокидывает меня на пол, и я кидаю на него полный обиды взгляд, ведь это не я возомнила себя богом, скупая жизни и превращая людей в игрушки. Это не я взяла в заложники чужую душу. — Любой выбор рождает возможность сожаления, мой Господин, и мне жаль, что вы приняли неправильное решение. Мне правда жаль. — У тебя есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, — с глухим рычанием говорит он, тут же покидая спальню и с нечеловеческой силой хлопая дверью, отчего стены вибрируют, а я чуть ли не проглатываю язык от страха. Сердце пускается в галоп, и я неверяще смотрю в пустоту, где лишь мгновение назад стоял Рэми, пока внезапная догадка о том, что он прислушался к моей просьбе, не заставляет меня подняться на ноги и, преодолев непонятную слабость, рвануть в ванную. Всего полчаса.

***

Мне хватает семнадцати минут для того, чтобы принять душ, немного обсушить волосы и надеть серое хлопковое платье в комплекте с ботильонами на низком каблуке. Всего тридцать секунд на дорогу от комнаты до кухни, где в одном из шкафчиков я нахожу зачерствелый кусок багета, в который впиваюсь зубами, пытаясь заглушить внезапно нахлынувший голод. Он с трудом поддается мне, поэтому не нахожу ничего лучше, чем прислониться к стене в гостиной, как можно дальше от зашторенных окон, и, в ожидании Хозяина, посасывать его, ведь Леви так и не купил продуктов, словно не надеясь, что они могут пригодиться, либо же попросту не успев. И, как только я вспоминаю его, он выныривает из кабинета, держа под мышкой скатанный в рулон ковер. Что ж, если кухню он мог проигнорировать, то кабинет Хозяина нет. Смотрю на него настороженно, не зная, как он отнесется ко мне после случившегося, но Леви не подает вида, будто бы я и не являюсь прямым доказательством нарушения закона, будто не было моей "полусмерти", будто бы время повернулось вспять и мы все еще собираемся в Изоляцию. — Сейчас четыре часа. Это утро или вечер? — спрашиваю я, косясь на окна и боясь к ним подходить. Нет никакого желания стать мишенью тех, кто не смог убить меня с первого раза. — Утро, — поясняет он, а я изумленно открываю рот. Почти сутки, почти целые сутки понадобилось мне, чтобы вернуться назад. Вот откуда чувство голода и некая слабость. Быть может, странные образы тоже результат продолжительного сна? Возвращаюсь к своему занятию, уже не чувствуя той радости и восторга, что заставляли меня улыбаться вчера, потому что эти эмоции обманчивы, они могут предать и превратиться в боль всего за одно мгновение. Лучше я потерплю до встречи с мамой, чем буду сходить с ума от призрачной возможности, готовой упорхнуть в любой момент. — Накинь это, — приказывает Рэми, спускающийся с лестницы и кинувший в меня черную накидку, которую я едва успеваю словить, при этом чуть не выронив багет из рук. Послушно накидываю на плечи тяжелую ткань и сильнее вжимаюсь в стену, когда Хозяин останавливается напротив и смотрит на меня с видимым недовольством, будто я своим отчаянным упорством подпортила все его планы. Но я их действительно подпортила, отсрочив момент мести на целый день. Тем удивительнее видеть его здесь, со мной, а не где-нибудь в Ратуши, устраивающим публичную казнь. При мыслях об этом мне становится не по себе, и я представляю Адель вместо Аруша: острый крюк пронзает ее горло, и она извивается словно змея, пытаясь вырваться из хватки Господина, наверняка уже вынесшего приговор. Мне почти жаль ее. Почти — потому что в глубине души я разделяю подозрения Рэми насчет ее причастности к моему "убийству", а также участии в заговоре, ведь она действительно проявила нездоровый интерес к происходящему. Не слышу, о чем говорит Хозяин с Леви, и нетерпеливо мнусь у порога, все продолжая мучить кусок багета и едва успевая отойти с дороги закончившего разговор и прущего как танк Господина. За ним шлейфом следует напряжение, оно чуть ли не искрится, и я предпочитаю не отставать, тут же выходя на улицу и окунаясь в плотный вязкий туман, ложащийся на плечи холодными влажными клочьями. За эти сутки многое изменилось, и снег вокруг превратился в тяжелое просевшее покрывало, заляпанное грязными пятнами. Длинная мне накидка постепенно намокает, становясь еще тяжелее, и я путаюсь в ней, стараясь не потерять Господина в тумане и следуя за ним молчаливой тенью. Свет фонарей размыт окружающей мутью, и наступающее утро выглядит мрачно таинственным, неуютным, пугающим, поэтому я облегченно выдыхаю, садясь в машину и прячась в иллюзии защищенности от внешнего мира. Осталось вжаться в сиденье и не привлекать к себе внимания, чтобы доехать до Изоляции живой и невредимой, ведь настроение Рэми не предвещает ничего хорошего.

***

У меня получается быть незаметной около сорока минут, пока мы выезжаем из спящего города, минуя десятки перекрестков, поворотов, дорог, оставляя за спиной погруженные в туманную завесу здания и постепенно выбираясь в пригород, где туман оказывается еще плотнее, скорее из-за начавшихся низин и близости источника воды. Изредка я бросаю настороженные взгляды на Господина, напряженно опасного и молчаливого, уверенно ведущего машину одной рукой и делающего вид, что меня здесь не существует. Вообще. Наверняка потому, что он до сих пор чувствует злость и видит во мне, как он выразился, "ходячую проблему", доставившую ему массу неудобств. Если честно, я сама не рада, что влипла во все это, и не могу не признать, что Хозяин делает для меня много больше, чем для пустого места. По крайней мере, он пытается меня защитить, он, рискуя своим положением, вытащил меня с того света и сейчас везет к маме. Опять же, если бы он не купил мою свободу тогда, этого бы не было. Мы ответственны за того, кого приручили. — Простите, я могу задать вопрос? — желая скрыть неловкость, шепчу я и впиваюсь пальцами в ткань накидки, затравленно глядя на Рэми, заметно сжавшего руль, но даже не посмотревшего в мою сторону. — Ты уже это сделала. Затыкаюсь, боясь произнести хоть слово, и с разочарованным вздохом отворачиваюсь к окну. — Интересно, с каких это пор ты стала такой послушной... — Я просто хотела спросить, ваша кровь, она помогла мне исцелиться. Исцелиться до какой степени? — Если ты имеешь в виду свою болезнь, то нет, иначе бы кровь вампира стала панацеей от всех недугов, и тогда в мире не существовало бы таких понятий как рак, туберкулез, СПИД и многих других. Нам не пришлось бы тратиться на строительство больниц, а в природе нарушился бы баланс в виде естественного отбора. Только переродившись посредством смерти ты можешь избавиться от своей болезни, ma fille naïve**, проще говоря, тебе нужно умереть. — С вашей кровью в организме? — Да, — Рэми коротко кивает, вжимая педаль газа и увеличивая скорость, а я на миг замолкаю, обдумывая его слова и приходя к выводу, что если сейчас я умру, то, вполне возможно, стану вампиром. Вот только я не знаю, хочу ли им быть. — Даже не думай, я не позволю тебе обратиться. — Почему? — Потому что не каждый может справиться с этим, ты в их числе, — на этих словах Господин поворачивается ко мне и смотрит таким проникновенным взглядом, что я непроизвольно сжимаюсь, даже не собираясь спорить. Наверное, ему виднее. — Что вы сделаете с Адель? — А как ты думаешь? — Я не хочу об этом думать, — для пущей убедительности мотаю головой, вновь вспоминая казнь Аруша, а Рэми позволяет себе ухмыльнуться, одними уголками губ, обдавая меня ледяной иронией. — Надо же, какая святость, ты даже не хочешь мести? Именно поэтому, ma petite, роль вампира не для тебя, — подытоживает он, давая понять, что разговор окончен и мне не стоит приставать к нему с вопросами. Но я не знаю, как сдержаться, вдруг чувствуя непонятную тревогу, постепенно заполняющую сердце. Вспоминаю наши разговоры с Адель, ее поведение, ее поддержку и уже с трудом верю, что она способна на столь низкое коварство. В конце концов, Вацлав тоже знает о фактах. — Вацлав тоже в курсе, я сказала ему об этом, когда он приходил в ваш дом, — и нет, я не пытаюсь увести подозрения от Адель, оправдать ее, спасти. Пытаюсь. — И кого же ты предлагаешь убить первым? Или есть еще кто-то, кому ты успела разболтать? Кажется, я предупреждал тебя, что сделаю, если ты будешь слишком много болтать. Не вынуждай меня, Джил, — в его голосе слышится явная угроза, и я нервно сглатываю, прикусывая язык и отодвигаясь как можно дальше. Учитывая его спокойное отношение к кровавым расправам, не сомневаюсь, что вырвать язык для него не составит труда. — Ты поняла меня? — Судорожно киваю, не издавая ни звука, и Рэми удовлетворенно расслабляется, откидываясь на спинку сиденья и принимая излюбленную позу небрежности. Предпочитаю отвернуться к окну, дабы не видеть его строгого равнодушия, и, скрестив руки на груди, закрываю глаза. Нужно попытаться заснуть. Во сне время летит быстрее.