Рождественское диво

      Он смотрел на медальон. Маленькую округлую вещицу, подаренную не так давно, еще перед заграничным походом. Снаружи — изумруд, обрамленный золотом, внутри портрет. Крохотный, выполненный настолько мастерски, что порой казалось, что девушка живая, вот-вот улыбнется, приподнимая уголки зеленых глаз. То платье, так по-детски смотревшееся на ней, выглядывало до рамки, а не самая замысловатая прическа придавала портрету домашнюю атмосферу, уют и тепло. То тепло, которого так не хватало некоторое время назад. Глядя в знакомое лицо, в знакомые с детства черты, он радостно улыбался.       Теперь же он видит ее на балу. Решительно никаких лишних движений, природная грация и красота. Редкий человек не осмелится смотреть на нее меньше десяти ударов собственного сердца. В белом с нежно-голубой оборкой платье, так подчеркивающем аристократическую бледность лица и оттеняющем ее черные волосы, кокетливо собранные в модную прическу, она танцевала каждый раз. И всегда — с разными людьми.       Неприятная, как надоедливая муха, ревнивая мысль то и дело мелькала в голове. Слишком кокетливо она ведет себя с ними. Слишком. Василий никак не мог осознать, насколько, насколько же изменилась девушка, за которой он пристально наблюдал, не забывая веселиться с другими знакомыми. Но все также бросая взгляды в ее сторону, все намереваясь пригласить ее.       И зачем только его другу хотелось владеть этим медальоном? Зачем, если он знает, сколько он значит для Василия?       Задаваясь этими вопросами, юноша нервно теребил верхнюю пуговицу мундира, все размышляя.       Девушка, казалось, заметила его, но каждый раз ловя его взгляд, его прежний, пусть и более горячий, яркий, как огонь взгляд, она нерешительно, неловко улыбалась, словно извиняясь, или вовсе отводила глаза.       Что же с тобой такое, Прасковья?       Глядя на нее, ловя ее взгляды, улыбку, перед внутренним взором послушно раскрылась картина. Давно прошедшее, бывшее когда-то счастье, за хвост которого нынешний Василий старается уцепиться. Схватиться, изо всех сил держать, держать свою жар-птицу.       Сверчки затянули вечную вечернюю симфонию. Прохладой отдает степной ветерок. На пригород мерно опускается ночь, тянется за уходящим, отслужившим еще один жаркий день солнцем тепло. Закрываются цветы. Сумерки здесь короткие, но и их достаточно для двух людей, спрятанных беседкой, оплетенной все еще цветущим шиповником.       — Вы выйдете за меня замуж? — бойкий полу-шепот, сверкающие карие глаза.       — Да, это было бы для меня великим счастием, — прошептала она, в ответ карим искрам — робкая сияющая зелень глаз.       Она потянулась к нему, закрывая глаза. Совсем еще ребенок, равно как и он. Минуту в беседке не раздавались голоса.       Василий улыбнулся, вспомнив прежнее время. Их встречи, разговоры, тайные прогулки…       Короткое желтоватое платьице. Заливистый детский смех. Светлое лицо и глаза, цепко и легко наблюдающие за всем, что происходит вокруг: капает ли капель, ползет ли божья коровка или пробегает мимо нянюшка, ища свою подопечную. Ничто не скрывалось от юных, зеленых, как сочная трава, глаз.       И пусть тогда они были детьми, обещание оставалось, соблюдалось, хранилось в памяти долго, долго. И пусть он тогда уехал за границу, пусть. Пусть он увидел ее лишь теперь, лишь теперь, когда она почти достигла своего пика прелести, как цветок, все еще распускающийся, но истинную красоту которого может видеть всякий: и пролетающая мимо пчела, и наметанный глаз садовника, и простой человек.       И лишь помутневший цвет глаз давал знать о прошедших тревогах. На лице видна обычная для бала улыбка: вежливая, порой искренняя появляется, но лишь когда она беседует с подругами. Видимо, что-то намечается. Это заметно. Чувствуется в шелесте платьев и голосов, загадочных, зашифрованных переглядываниях ее круга и легких, чуть тронутых волнением жестах.       Он не знал, лишь понимал. Едва улавливая потусторонним чувством, едва раскрывая секрет чьей-то грубой настороженности.       «Плевать. Бал — место для веселья. Разве не затем мы приходим сюда, что бы потанцевать, что бы иметь удовольствие от того, что нам нравится, что, быть может, мы умеем лучше всего, что дарит нам настоящий восторг и легкость?» — отчаянно подумал Василий, решительно продвигаясь к своей цели, исподтишка тревожно оглядывающейся на него.       — Добрый вечер, милая леди. Могу ли я пригласить вас на танец? — теплая улыбка украсила карие глаза.       — Василий, какая чудесная встреча, — в ответ она приподняла уголки губ. — Конечно, можете…       Не совершая лишних движений, без той глупой суеты, характерной для других девушек, она подала ему руку, стараясь утеплить улыбку.       Оставалось немного до последней перед ужином кадрили.       Девушка оглядывалась по сторонам, словно опасаясь поймать взгляд карих глаз. Таких знакомых, родных, но… уже чужих.       Василий с тревогой наблюдал ее, ее состояние, непонятное волнение, будто бы даже страх.       — Параша, is something wrong? You seem sad, — дрогнувшим шепотом спросил он, чуть сжимая ее ладонь.       Девушка вздрогнула, слыша то, как он назвал ее. Это детское сокращение имени, что он придумал тогда.       «Параша! Параша… ты ведь не против, что бы я так тебя звал?» — давнее видение. Зелень луга, запах полыни, вид синего неба. Палящее солнце. И сын товарища отца, приехавший в гости.       — Ах, не стоит беспокоиться, — она вымучила улыбку, стараясь придумать, как мягче сказать этому милому, милому юноше, что все их детские мечты и намерения остались там, в далеком, счастливом детстве, и сейчас уже другое время. Другие мысли. И сами они стали другими.       — Василий, — она с силой взглянула на него. Сколько же было в этих карих глазах надежды, волнения, ожидания! И как непонимающе замерли зрачки при столь вежливом, светском, чужом обращении, — Василий, Вы помните наше прежнее обещание?       Сожаление, что вопрос был задан в лоб, и, кажется, юноша воспринял его по-своему, ведь чересчур радостно зажглись зрачки и улыбка осветила лицо.       — Конечно, помню, — промолвил он, ожидая продолжения.       — Не поймите меня неправильно, Василий. Мы тогда были детьми и не знали жизни. Ничего не стоило нам дать любое обещание… — с каждым словом счастье кавалера таяло, как случайно залетевшие в дом снежинки. И девушка отвела взгляд. — А теперь, теперь все изменилось, и если Вы еще теплите в сердце надежду, то, пожалуйста, забудьте наши недальновидные слова.       — Па… Прасковья? — мгновенно поправился он, с вопросом, мольбой в голосе.       — Я помолвлена, — впервые за весь бал она смело взглянула ему в лицо. Решительность была во взгляде.       Как гром среди ясного неба прозвучали эти слова. На неловкое мгновение юноша застыл. Благо, танец дал ему секунду на заминку. Оставшееся время они молча, лишь изредка переглядываясь, провели этот котильон.       Поблагодарив девушку за чудесный танец, он учтиво поклонился и постарался ускользнуть от ее внимательного, полного тревоги за него — за него, Василия! — взгляда.       Длинные пальцы вертят овальный медальон, заплетаясь в тонкой золотой цепочке.       Догорающие карие глаза устремлены в одну точку. Изумруд в его руках не насмешливо, жалостливо сверкал в ярком веселье залы, бликами танцуя на смуглых щеках.       Открывая украшение, он видит то же лицо, теперь печально, жалостливо смотрящее на него. Словно девушка просит, тихо просит его не грустить о ней. Ни веселого смеха, ни радостно приподнятых уголков губ, зеленые глаза смотрят с вниманием.       С невольным щелчком он закрывает медальон.       Как же глупо все получилось! Столько лет прошло, а он и не подумал о подобном исходе…       Поднимая голову, вдыхает поглубже и видит, отчетливо видит в окне вспыхнувшую звезду.