Пленник Его Величества

       Вернувшись в свою каюту, Рафаэль почувствовал, как его сердце внезапно болезненно сжалось, и это была не метафора — боль была более чем реальна. Его Птенчика в постели не оказалось, сбитое одеяло валялось на полу, и он не сразу понял, что в этом ворохе прячется Саймон. Присев рядом, осторожно потянул край, чтобы встретиться с испуганным взглядом карих глаз.        — Что с тобой, Птенчик? — спросил он, коснувшись ледяной ладонью его щеки.        Однако тот словно не заметил могильного холода:        — Мы умрем, Рафаэль? — сорвавшимся голосом спросил тот, кажется, впервые назвав мучителя и любовника по имени.        Сантьяго был бы счастлив, если бы не мутный огонек безумия в глазах пленника.        — Нет, Птенчик, с чего ты взял? — осторожно поинтересовался вампир, сажая юнца и выпутывая из кокона одеял.        Взмокши, тот весь горел. Дыхание было рваным, а взгляд лихорадочным, неосознающим. Пытался сопротивляться, но был слишком слаб, чтобы противостоять вампиру. Покачал головой:        — Ты не видишь его?.. — он вытянул руку в сторону окна, и пальцы его дрожали.        Дитя ночи инстинктивно кинул взгляд в указанную сторону, хотя знал, что ничего там не увидит, что дело совсем не в этом, но не мог не спросить, мягко перехватив чужую ладонь и коснувшись ее губами:        — Вижу что, Саймон?        — Гигантский спрут! Оплел судно щупальцами. Он раздавит корпус, и мы утонем. Утонем!        Льюис неожиданно прижался к вампиру всем телом, пряча лицо у него на груди и сжимая в пальцах одежду. И Рафаэль зажмурился на мгновение, пытаясь пережить все это. За какие грехи, Господи? Не о себе спрашивал, за ним грехов водилось немало и руки у него по локоть в крови, но за мальчишку… Крепче обнял юного матроса, словно это могло уберечь того от агонии разума, склонившись, коснулся губами его макушки, утешая:        — Я спасу тебя, ты веришь мне?        Ответа не было долго, и Сантьяго чувствовал, что и сам скоро сойдет с ума, но вот Саймон рискнул отстраниться, чтобы заглянуть в лицо все тем же странным мерцающим взглядом:        — Кто ты? — спросил он, вдруг выскальзывая из объятий вампира и пытаясь забиться в угол.        И Рафаэль, повинуясь старому, давно позабытому инстинкту, судорожно втянул в легкие вздох, словно от удара под дых. Его ведь не было?.. Откуда тогда такая боль?! Удержав рванувшегося Саймона за локоть, словно боясь, что, убежав от него, тот исчезнет совсем, вампир коснулся ледяной ладонью его щеки:        — Саймон, птенчик, это только я, Рафаэль…        И тот зажмурился, в последний момент в глазах мелькнул проблеск разума:        — Рафаэль… Мне страшно. — Тело дрожало, подтверждая слова, и снова жалось к вампиру, ища то ли защиты, то ли прохлады. — Что со мной?        Вампир судорожно выдохнул, обнимая мальчишку крепче. Что сказать ему? Как признаться, что он виной всему? Сантьяго не знал. Не представлял. Не мог. Лишь тихо выдавил из себя:        — Горячка…        Кивок размазал по рубашке горячую влагу. Саймон поднял к нему лицо, такое осознанное и серьезное:        — Тогда мне необходимо лекарство, — заметил он, вдруг откидывая голову чуть в сторону, открывая горло. — Пожалуйста…        — Саймон… — в голосе вампира смешались горечь и удивление. Шея, такая тонкая, соблазнительная, пышущая жаром, с привлекательно бьющейся жилкой, сводила с ума, заставляя инстинктивно облизывать губы. — Что ты творишь, глупый мальчишка?        Он не сразу понял, что произнес фразу вслух…        — Мне надо, Рафаэль… — выдохнул тот, совсем как потребители опия. Пока он просил, однако скоро начнет требовать. Грудь Саймона тяжело и часто поднималась, точно в предвкушении наслаждения.        И Сантьяго замер на мгновение, прошитый ворохом мыслей. Когда его превратили в свою кормушку, он испытывал только боль и отвращение. Но что могла чувствовать… пара? Пронзаемая клыками раз за разом, накаченная природным вампирским наркотиком почти до умопомрачения? Каково было Саймону? Неужели ему… нравилось? Когда он начал сам открываться для укусов, не тогда ли, когда в груди Рафаэля забилось мертвое сердце?        — Саймон, птенчик мой… — прошептал он, щекоча клыками нежную кожу, точно дразня, но на самом деле не решаясь вонзить клыки в покрытую отметинами лебединую шею. — Обещаю, ты не будешь страдать.        Мысль еще не сформировалась до конца, смазанная горчащим удовольствием, когда такая неподражаемая на вкус кровь наполнила рот, и их стоны слились в один. Они действительно получили удовольствие от процесса оба, чтобы отключиться на некоторое время, замирая на полу, в объятьях друг друга. Вернулся Рафаэль к реальности от мягких касаний к своему лицу и, открыв глаза, увидел, что Птенчик изучает его кончиками пальцев.        — Ты что? — растерянно улыбнулся он.        Мальчишка лишь сконфуженно и смущенно улыбнулся самыми кончиками губ, но пальцев не убрал:        — Ты красивый… Разве может быть посланник смерти настолько прекрасен? — говорил он тихо и ровно, а карие глаза смотрели с печалью, но осознанно и четко.        Не зная, что ответить на подобный комплимент, Сантьяго лишь зарылся пальцами ему в волосы, улыбаясь проблеску разума, вернувшему ЕГО Саймона: серьезного, задумчивого и такого родного. Того, кого Рафаэль… Да, он любил мальчишку и себе врать больше не мог. И он хотел, чтобы тот оставался таким всегда.        — Мы… — Саймон вздохнул, подбирая слова и прижимаясь к вампиру чуть теснее. Нервно улыбнулся. — Мы можем прогуляться сегодня? Ты обещал… А то я совсем с ума сойду.        И Рафаэль снова печально улыбнулся. Мальчик, мальчик, он и не знал, как близок к неизбежной истине…        — Думаю, небольшая прогулка пойдет тебе только на пользу. Как же я могу отказать в ней? — руки обняли Саймона, погладив по спине. — Только ты сперва переоденешься, а то одежда влажная.        Он снова скользнул ладонью по щеке пленника, пытаясь как-то примирить в голове заботу о мальчишке и осознание ее бессмысленности, ибо тому все равно осталось недолго. Саймон поднялся, поддерживаемый Рафаэлем, и, чуть пошатываясь, сделал пару шагов до кровати, на которую и присел. Как он вообще откатился от нее так далеко с этими одеялами?.. Впрочем, неважно. Пока Льюис расправлялся с влажными вещами, Сантьяго вытащил из шкафа одежды, которые подобрал для своего мальчика. Благо у них была примерно одна комплекция.        — Помочь? — предложил он, впрочем, не дожидаясь ответа, натягивая на пленника рубаху, не удержавшись от мимолетной ласки ладонями, скользнув по стройному торсу вверх и вниз, чувствуя, как просыпается желание.        Почему-то он вспомнил, как когда-то во время его обучения у Магнуса с ними жила еще одна маленькая колдунья. Невероятной силы, как говорил о ней сам Магнус, но, как и любая маленькая девочка, она любила играть в куклы, и Бейн буквально задаривал ее огромным количеством всевозможных созданий и одежд для них. Переодевая своего птенчика, Сантьяго чувствовал что-то сродни тому, как переодевают фарфоровую куклу, достойную лучших одежд. Куклу, которой предстояло разбиться. Наверное, подумал тогда Рафаэль, его сердце тоже остановится без мальчишки, на этот раз навсегда. Только это не пугало.        — Вот так, — сказал он, обув ноги пленника в сапоги. — Обопрись на меня и пошли.        Уже давно стемнело, но сегодня на небе висела большая круглая луна, такая красивая, что вампир и сам залюбовался, пытаясь вспомнить, когда в последний раз смотрел на звезды. Даже на пару мгновений выпал из реальности, погруженный в свои не до конца оформленные в мысли ощущения, и очнулся только когда понял, что Саймона нет рядом. Мгновение паники, прежде чем Сантьяго нашел его взглядом у борта. Опершись на леер, мальчишка смотрел вдаль. Что он там увидел? Хотелось надеяться, что не гигантского спрута… Не спеша приблизившись, чтобы не испугать Птенчика, вампир встал рядом.        — Что увидел? — спросил он так небрежно, словно они прогуливались по набережной где-нибудь в Венеции.        — Море, — так же небрежно передернул плечами юный матрос и посмотрел на волны, разбивающиеся о борт. — Я всегда любил море, как и отец, а мама всегда боялась, что оно погубит меня, как погубило его.        — Ты ушел в плаванье без ее благословения или просто сбежал? — тихо поинтересовался Рафаэль, делая вид, что любуется волнами, но сам краем глаза наблюдал за пленником.        — Сбежал, — сознался юнец, тихо вздохнув и устало потерев лицо. — Нам очень нужны деньги. Маме, сестре. Мама больше не может тянуть все одна. Да и море… Она так часто рассказывала, что отец погиб в нем, что и сама в это, кажется, поверила. Всяко лучше, чем помнить о том, что он сбежал к портовой шлюхе.        Рафаэль погладил мальчишку по спине, пытаясь утешить в драме, которая осталась в прошлом, время от времени напоминая о себе тупой болью, знакомой и самому Сантьяго. Впрочем, судьба посмеялась над ними обоими…        — Ты прав, оно к лучшему.        Мальчик кивнул и вдруг прильнул к Сантьяго. Без страсти. Без одержимости. Робко, немного бочком, словно доверяясь вампиру полностью. И тот обнял его в ответ, желая оградить от бед и огорчений, от боли и холода, который забирался ветерком под одежду. От жестокого мира, полного монстров. Возможно, именно в этот момент важное решение оказалось принято.        Поцеловав Саймона в макушку, Рафаэль прошептал, крепко прижимая его к себе:        — Прости меня, Птенчик… Наша встреча не принесла тебе ничего, кроме боли и несчастий. Только знай, что я благодарен за нее небесам.        — Благодарен за очередную головную боль? — тихо засмеялся англичанин, прикрывая глаза, словно и впрямь наслаждаясь моментом, а может, оберегая остатки сил, все же он был так слаб в последнее время…        — Которая дала мне возможность почувствовать себя живым, — парировал вампир, зная, что Саймон не видит, позволив себе полную печали и горечи улыбку. — И моя жизнь уже не будет прежней.        Мальчишка удивленно воззрился на вампира, распахнув карамельные глаза, рот его приоткрылся, а губы сложились так, словно он выдохнул «Оу…» Но звука с уст так и не сорвалось.        — Ты удивлен? А ведь я успел похоронить в себе человека, желания, чувства. Это ты пробудил их, напомнив, кто я есть… За это я буду благодарен тебе… вечно.        И Рафаэль мягко и ненавязчиво поцеловал Саймона. Мальчишка вздохнул ему в губы и так же мягко ответил, обнимая за шею. Отвечал ли он по привычке, ведь Рафаэль в постели не терпел отказа, или же по своему желанию, Сантьяго не знал, но понимал, как все это неважно. Уже неважно… С трудом оторвавшись, Рафаэль скользнул пальцами по щеке Саймона, чувствуя, как медленно, но неотвратимо возвращается в это восхитительное и желанное тело жар.        — Как ты себя чувствуешь? Вернемся в каюту, — предложил он.        Печально улыбнувшись и еще раз взглянув на море, Саймон осторожно спросил, точно боясь услышать ответ:        — Мы же потом прогуляемся еще?        — Конечно, Птенчик. — Рафаэль взъерошил мальчишке волосы, любуясь тем, как их треплет ветерок. Волнующее зрелище, достойное быть запечатленным в памяти. — Потом, когда ты немного окрепнешь. Днем. По ночам слишком прохладно…        Приобняв за плечи, увлек к лестнице, впрочем, не торопясь, даря еще несколько лишних мгновений насладиться этой ночью.        Юнец кивнул, послушно шагая прочь с палубы. Осторожно спускаясь по лестнице, лишь тихо буркнул:        — Почему ты зовешь меня «птенчиком»?        И Рафаэль Сантьяго улыбнулся, вспоминая:        — Ты напомнил мне его, еще при первой встрече. Кроме того, тебе идет.        Пропустив в каюту первым, привычно запер дверь, хоть и понимал, что его пленник никуда не сбежит. Нагнав у кровати, снова поймал в объятья, целуя. Сдавленно охнув, юнец вцепился пальцами в лацканы его камзола, отвечая вдруг со всей страстью и даже ноткой отчаяния. Словно разделил его с вампиром, медленно, не разрывая поцелуя, опустившим мальчишку на кровать. Нет, сегодня Рафаэль не спешил, собираясь доставить Саймону удовольствие, заставить его таять в объятьях и шептать свое имя. Потому что все решил. Решил, как поступит дальше. Но это ближе к рассвету, а пока он расстегивал на своей фарфоровой кукле одежды, что шли ей, но без них кукла во стократ прекраснее. И по алебастровой коже можно скользить губами и кончиками пальцев, жадно втягивать знакомый запах, слушать до умопомрачения чужие вздохи и запоминать то, что больше никогда не повторится.        Покрыв поцелуями, кажется, каждый сантиметр прекрасного, выгибающегося навстречу гибкого тела, Рафаэль спустился вниз и, отодвинув крайнюю плоть, коснулся губами головки полувозбужденного члена мальчишки, обхватил, почувствовав, как зарываются ему в волосы длинные пальцы, стремясь то ли отстранить, то ли удержать. Но Рафаэль не собирался отстраняться. Действуя скорее на уровне инстинктов, вампир нежно скользнул языком, слизывая смазку, буквально впитывая чужую дрожь, пытаясь раствориться в своей паре, чтобы понять, постичь, предугадать, чего хочется его мальчику, и воплотить в жизнь до того, когда Птенчик сам постигнет свои желания. И тот метался по постели, сладко постанывая и невольно подаваясь бедрами вверх, прося о большем. Так мог ли Рафаэль отказать? И он пропустил член Льюиса в горло, не обращая внимания на легкий дискомфорт — благо, ему уже давно не требовалось дышать. Сжал стенками, и не ошибся, услышав, как с губ того сорвалось его имя. Это приятно щекотало самолюбие, да и не только его. Мальчишке хотелось делать приятно. Это желание пропитало вампира насквозь, казалось, впитанное вместе с кровью пары, поэтому Сантьяго прикрыл глаза, отдаваясь ему полностью. Не забывая, правда и о собственных желаниях. Например, кончить вместе, пусть всего на несколько мгновений, но обретя рай.        Не переставая доставлять Птенчику удовольствие, он дотянулся до масла и, окунув в него пальцы, смазал зажатое колечко ануса, прежде чем осторожно протолкнуть внутрь один из них, начиная мягко подготавливать к своему вторжению. За пару дней воздержания его мальчик вновь стал почти девственно узким, но остался все таким же чувствительным, и это предвкушение, уже не важно, свое или пары, в которой он растворился, сводило Сантьяго с ума. Так что, когда, заласканный и возбужденный, Саймон сам призвано двинул бедрами, так же сходя с ума от желания, его не пришлось просить дважды. Обильно смазав маслом член, Рафаэль устроился между ног любовника, мягко толкнулся внутрь. И сдавленно всхлипнув, мальчишка изогнулся навстречу холодному телу, что медленно, но верно отогревалось чужим теплом, позволяя скользить глубже, приникать ближе, быть единым целым. Приняв целиком, обнял за плечи, сам ища поцелуя, что завершил их слияние: долгий, страстный и одновременно полный нежности. Рафаэль мог бы продолжать его бесконечно, но его мальчику требовался вдох, и он дал ему набрать полные легкие воздуха, чтобы вновь завладеть припухшими губами, начиная двигаться. Мягко и мучительно медленно, давая прочувствовать обоим каждое мгновение. И Саймон едва слышно стонал и хныкал от этого медленного сводящего с ума ритма, сжимая пальцами чужие плечи, царапая кожу короткими ногтями и почти умоляя ускориться. Сбивчивым шепотом, смазанными поцелуями вперемешку со срывающимся дыханием, он просил сжалиться над ним. И вампир выполнил и это его желание, постепенно ускоряясь, но оставляя неизменной глубину ритмичных проникновений. Его руки вновь блуждали по разгоряченному телу, не позволяя остыть. И мальчишка сходил с ума, отдаваясь своему безумию без остатка и утягивая за собой партнера. В свои чувства. В свои ощущения. В свое сумасшествие. И Сантьяго не собирался удерживаться на плаву, уходя на глубину обоюдного помешательства вместе со своим мальчиком, в его руках больше напоминая не холодный фарфор, но теплую глину. Но вот их движения стали судорожными, резче. Они словно бы пытались догнать ускользающее счастье, чтобы продлить еще немного, урвать еще минуту, секунду, но природа была безжалостна, приведя к самому яркому оргазму в их отношениях…        Медленно возвращаясь к реальности, Сантьяго осознал, что их тела начали остывать, и натянул на обессиленного Птенчика одеяло, притянул к себе, обнимая. Судорожно переведя дыхание, Льюис прижался к вампиру и вдруг коснулся губами чужого плеча, шепнув что-то неразборчивое.        — Отдыхай, мой хороший.        Рафаэль мягко зарылся пальцами в волосы мальчишки, и не подозревающего о намерениях любовника, желающего ему блага. Когда тот тихо засопел, уютно устроившись в холодных объятьях, достал из-под подушки короткий, но безупречно острый клинок, на миг прикрыв глаза, собираясь с духом. Убить пару? Спящего, хрупкого, больного мальчишку? Немыслимо. Бесчеловечно. И плевать, что он и вправду не человек. Унять дрожь в пальцах и бесконечные несколько секунд убеждать себя, что это только акт милосердия.        Острие клинка подрагивает возле лебединой, доверчиво открытой шеи, почти касается отметин от клыков, уже затянувшихся и еще свежих, медленно двигаясь к горлу. Есть еще пара мгновений, чтобы полюбоваться спящим, слышать его дыхание и неровный стук сердца… Продлить агонию на чертовы несколько бесконечных мгновений, не обращая внимания на бешеный ритм собственного сердца. Невообразимо больно.        Вот губ жертвы касается улыбка:        — Щекотно, Рафа…        И сердце дает осечку. Имя, что напомнило о том, что он был когда-то человеком, сорвавшееся с этих почти родных, желанных и припухших от поцелуев губ — это больнее, чем тысяча порезов, больнее, чем умирать в тот самый первый раз. И горло дерет немым криком от этой боли.        Саймон так доверчиво прижимался к нему, светлый, невинный, только начинающий жить, наверняка полный надежд и мечтаний. И этим до ужаса напоминал ему брата, чью жизнь Рафаэль оборвал так рано, так внезапно и безвозвратно. Крик драл горло уже невыносимо, и чтобы сдержать его, Сантьяго пробил клыками собственную губу. Нет, он не мог ошибиться, решая за мальчишку его судьбу. О, как он сейчас понимал Магнуса, стоявшего перед таким же выбором. И это было не легче, оборвать жизнь, ничуть не легче, чем обречь на жизнь во мраке ночи. Только если убить, уже ничего нельзя будет изменить и исправить, а если… Клинок выпал из разжавшихся пальцев, нежно скользнувших, едва касаясь, по бледной щеке Саймона.        — Прости меня, Птенчик, — повторил Рафаэль, склоняясь, чтобы поцеловать свое спящее сокровище, делясь с ним собственной кровью.        Поить кого-то своей кровью, обращать, привязывая к себе как к создателю, творцу новой жизни — это было нечто совершенно новое, ни с чем не сравнимое… Ощущение собственной силы, власти и чужой жизни в своих руках. Это пьянило. Однако Рафаэль не забывал, что это еще и огромная ответственность перед обращенным и кланом. Кланом, которого у Рафаэля не было, но от того ответственность не становилась меньше, скорее наоборот. Убедившись, что Саймон проглотил все до последней капли, он слизнул с его губ следы решения, воплощенного в жизнь, оставляя объяснения и борьбу с последствиями до лучших времен.        Быть может, он и предался бы самобичеванию здесь и сейчас, пока Птенчик его мирно спал, не подозревая о том, какая участь ему уготована, только тихо скрипнула дверь. Рецепторы вампира, обостренные стрессовой ситуацией, буквально затрубили от флера жасмина и морской воды. Клэри как всегда входила без стука.        — Тебя не учили стучаться, женщина? — поинтересовался он тихо, осторожно поднимаясь, чтобы, не стесняясь в темноте своей наготы, одеться. Подоткнув спящему одеяло, вышел вслед за девицей, не дожидаясь, пока ее грубо выставят, покинувшей каюту. — Что тебе? — спросил он, прикрывая дверь.        — Обычно тебя нет в это время, — поджала девушка губы, сложив руки на груди, на которую так же ниспадал кокетливый локон внезапно вернувших прежнюю длину волос. Губ коснулась усмешка: эта девица готова была вытерпеть все, но лишите ее голоса, волос или моря, и зачахнет подобно цветку. — Я хотела проверить, как Саймон.        — Ему немного лучше, и сейчас он спит. — Оттеснив Клэри к противоположной стене коридора, Рафаэль неожиданно схватил ее за рыжую прядку, дернув, причиняя боль. — Магнус постарался?        Этот глупый добрый маг готов был растратить всего себя из-за какой-то ерунды…        И тут же схлопотал хлесткий удар по руке, сама же девушка зашипела от боли, ее глаза зло и даже ядовито сверкали в темноте:        — Не будь идиотом! Я бы не позволила тратить силы на такую ерунду. Просто у него было несколько зачарованных настоев, и он предложил свою помощь.        Разумеется, это в корне меняло дело. Пальцы разжались, позволяя Клэри выскользнуть, вернув личное пространство. В конце концов, он никогда не имел ничего против нее.        — Зайди утром покормить Саймона, — попросил он.        Чувствуя себя опустошенным, направился в трюм — потерю крови требовалось восполнить и как можно скорее. Всего несколько живительных глотков, немного прийти в норму. Но Кларисса вдруг схватила его за локоть:        — Рафаэль, стой!        — Что?        Клыки невольно удлинились, как бывало всегда, когда Сантьяго оказывался не способен полностью держать эмоции под контролем.        Девушка вдруг потупила взгляд и, шмыгнув носом, заправила локон за ухо нервным жестом. Но чужой локоть не отпустила.        — Ты к пленникам?        Он остановился, не оборачиваясь, констатируя:        — По блондинчику соскучилась? — Вот в его чувствах после открывшихся обстоятельств Рафаэль был не уверен и не хотел, чтобы девчонке причинили боль. Только ведь она все равно найдет способ пробраться к нему… — Идем. Лекарства прихвати.        Покраснев и отведя взгляд, но все же кивнув, девушка быстро направилась прочь, однако Рафаэль точно знал, что она нагонит его у трюма уже со всем необходимым. Так и случилось. Ему не пришлось ждать ее ни секунды, так что у часовых наверняка сложилось впечатление, что они пришли вместе, и вопросов не возникло. Да и какие тут вопросы?        — У тебя полчаса, — сказал он, оставляя девушку у дверей камеры с англичанами, и поспешил дальше.        Кивнув ему вслед, девушка зажмурилась и медленно выдохнула, открывая двери и на слепую делая первый шаг.        — Расшибешься.        Усмехнулся сбоку один из офицеров, заставляя Клэри распахнуть глаза, чтобы встретиться взглядом с Джейсом, что сидел возле стены. При виде девушки он распрямил плечи, приосаниваясь, и по его лицу невольно пробежалась тень боли, что искривила губы.        — Ты… — выдохнул он.        Набрав побольше воздуха в грудь, Клэри рвано выдохнула, сжимая губы и вздернув подбородок. Не им обвинять ее. Да и не в чем. А на плаху поднимаются только с гордо поднятой головой. Отточенным движением запалив лампу, она направилась к ближайшему офицеру, чтобы осмотреть и обработать повреждения. И не позволила пальцам дрожать.        — Я думал, ты больше не придешь, — тихо сказал Вэйланд, понимая, что времени у них немного.        — У меня были причины не приходить? — вопрос вышел холоднее и жестче, чем следовало. Привычку начинать обороняться еще до нападения, несмотря на то, что та не раз спасала, Клэри порой искренне ненавидела. Вот как сейчас, например. Спины офицеров выглядели не так плохо, и на обработку уходило минуты по две.        Почувствовав ее позицию, Джейс опустил взгляд:        — Ты столько терпишь, помогая нам… — качнул он головой. Ее отцу и соотечественникам определенно не нравилось, что она всякий раз становилась на сторону англичан.        Девушка промолчала в ответ, словно и впрямь не найдя, что ответить, но вот Элдетри не смог сдержать свой поганый язык, сказав, что шлюшке нравится, когда ею помыкают. За что тут же получил по роже совсем не с девичьей силой. И тишину камеры неожиданно нарушили аплодисменты. Кажется, он достал не только ее…        — Не слушай его, — попросил Джейс, подавив стон — дернулся по привычке, да только боль разбудил.        — Не слушать кого? — с усмешкой поинтересовалась Кларисса, подбираясь, наконец, к юному блондину, но, взглянув на его спину, не смогла сдержать сдавленного вскрика.        — Твой брат мастак… — невольное движение плечами и новая вспышка боли, пережидая которую, молодой офицер зажмурился. — Алек… Как мой брат?        Закусив губу, девушка едва смогла унять дрожь в руках, сделав слабый раствор той настойки, которой поделился с ней Магнус. Она должна была все обеззаразить. Тихо извинилась:        — Прости, будет больно… — шепот ее, не громче выдоха, защекотал плечо. — С ним все в порядке. Его осмотрел врач, сбили температуру…        Джейс кивнул, облегченно выдохнув. Учитывая, в каком состоянии уволокли Алека, он боялся, что может больше никогда не увидеть его. Слава богу, тот был жив и имел все шансы встать на ноги.        — Я не боюсь боли.        И неважно, что, чтобы выдержать ее, не закричав, пришлось закусить собственный кулак. Раствор точно воспламенил спину, и этот пожар покатился по всему телу… На мгновение даже потемнело в глазах, но сознание вернулось, стоило ему чуть покачнуться.        — Тшш… Все хорошо, я больше не буду… — услышал он тихий шепот.        В ответ Джейс смог только кивнуть, пережидая. Потом повернул голову, чтобы увидеть девушку. Коснулся пальцами удивительных локонов, источающих непривычный, но такой приятный аромат:        — Не знаю… как ты это сделала, но тебе так лучше, — сделал он комплимент, пытаясь улыбнуться и, на удивление, у него получилось.        Блекло улыбнувшись, девушка прижалась губами к уголку его губ, чтобы затем отстраниться и закончить со спиной. И для того, чтобы сделать новый, Джейсу пришлось ждать, пока уляжется боль, что кривила губы.        — Никогда не думал, что скажу такое, но… Я благодарен Моргенштерну. За то, что подарил миру тебя, Клэри.        Вдруг положив ладонь девушке на затылок, он поцеловал ее в губы.        Тихо выдохнув, Кларисса чуть всхлипнула и, прижавшись к груди офицера, нежно ответила на поцелуй, что кружил голову подобно морскому ветру. Хотелось забыть обо всем и целовать офицера до потери сознания. Это было свежо и терпко, необходимо, словно воздух. Это было подобно свободе… Казалось, что ничто не сможет разлучить их, омрачить удивительное чувство, заставляющее их сердца биться в унисон, но тихий ядовитый смех разбил иллюзию вдребезги.        — Так и знал, что найду тебя тут. Подстилка английская!        И сердце ухнуло вниз, чтобы затем забиться загнанной птицей в клетке ребер. Отпрыгнув от Джонатана, словно ошпарившись, Кларисса подскочила на ноги, закрывая несчастного офицера своей спиной, смотря в злые изумрудные глаза, взгляд которых не предвещал ничего хорошего. Сильнее, чем обычно.        — Себастьян…        — Думаешь, он влюбился? — засмеялся тот, делая несколько шагов вперед. — Как же. Всего лишь купился на рыжие патлы и смазливую мордашку. Но как благородный англичанин поведет себя, узнав твою истинную, гнилую и мерзкую сущность?        И внутри все оборвалось. Похолодели руки. И она сжала пальцы в кулачки, мечтая исчезнуть. Потому что могла предугадать чужую реакцию до мельчайших деталей и другого не ждала. Не ждала пощады, а потому отчаянно выдохнула:        — Ты не посмеешь!        — О чем он? — спросил Джейс, пытаясь подняться, считая недопустимым прятаться за спиной женщины.        Кларисса лишь покачала головой, не в силах ответить, но вот старший брат рта закрывать явно не собирался:        — Она одно из тех порождений моря, что не заслуживают ничего, кроме презрения и смерти.        Вэйланд качнул головой, отказываясь понимать намеки младшего Моргенштерна, и обнял девушку сзади за плечи, выказывая ей поддержку. Не понимая, за что тот ненавидит сестру настолько, чтобы говорить такие ужасные вещи. Клэри же сжалась в комочек, словно каждое слово было правдиво, и во всем была виновата именно она, и ей хотелось исчезнуть, раствориться в небытие. Себастьян продолжил свои разглагольствования, но Вэйланд более не слушал его ахинею, мечтая лишь начистить мерзавцу рожу, и упустил тот момент, когда в руках Моргенштерна появилось ведро.       Мгновение, и содержимое его выплескивается на Клариссу, которая, поняв все в самый последний момент, попыталась уклониться, но не успела. Рухнула словно подкошенная. И Джейс вместе с ней, скорее рефлекторно уберегая девушку от падения, нежели под влиянием попавшей и на него жидкости, испытывая настоящий ужас и не сразу понимая, почему на нее так повлияла… обычная морская вода? Впрочем, одного осмысленного взгляда вниз хватило, чтобы все встало на свои места. В слабом свете запаленной лампы, там, где у людей находятся ноги, переливался всеми оттенками меди русалочий хвост. Схватив за который, Себастьян Моргенштерн потянул закрывшую лицо ладонями сестру прочь, заперев за собой дверь. Оставляя шокированных пленников в полной прострации. Но его ядовитый смех еще долго отдавался эхом от потолка трюма.