Отвергнутый рай

Орикон не помнил, когда с ним случалось нечто подобное. Не иначе, еще в недобрые времена падения Нуменора. С тех пор корабельщик давно отвык пугаться стука в дверь. А в последние недели эта паскудная привычка все больше завладевала мастером, и даже торопливые шаги за дверью мастерской заставляли его внутренне подбираться, будто новые дурные вести уже спешили на его порог. Вот и сегодня, укладывая в холщовую суму чернильный прибор и любимую пару циркулей, он насторожился, слыша, как снаружи галька сухо хрустит под чьими-то сапогами. - Чего? – отрубил он, распахивая дверь еще до стука, и Ланкин замер с нелепо поднятой рукой. Слегка обескураженный этим приемом целитель откашлялся: - Прости, учитель, ничего особенного. Зря я тебя потревожил, он-то… молод еще, ветер в башке… Вот мы и волнуемся. - Ты о ком?! – рявкнул Орикон в ответ на этот бестолковый лепет. - Квентаро куда-то запропастился, - торопливо проговорил Ланкин, - ни сапог, ни камзола, постель заправлена, все чин-чином. Только в трапезную не спустился. А сегодня на кренгование поставлен – так и не явился. И где его балроги носят… - Вчера ложился? – нахмурился Орикон, а Ланкин развел руками с некоторым даже возмущением: - Да откуда ж нам знать, нянек не заведено! Однако Орикон так явно был встревожен, что Ланкин мигом сменил тон: - Да что ему будет! Небось вчера в деревню жемчужников подался, ну и подзагулял… Учитель, я ж чего пришел. Сегодня работы – на пол-артели с головой. Разреши отряжу несколько парней, найдем поганца, всыплем по-братски, да и делу конец. И тебе никаких хлопот, и Квентаро наука. Орикон покусал губу, тщетно затаптывая в душе назойливое чувство грядущей беды, и кивнул: - Действуй, Ланкин. *** В лицо плеснули холодной водой, грубо выдергивая его из беспамятства, и прямо у лица раздался голос, глухой и гулкий, как из сырой бочки: - Эй! Будет тебе прикидываться! И по щеке грубо хлестнула жесткая перчатка, всколыхивая в вязкой тине мутного сознания такую же вязкую и бессильную злость. А вслед тут же послышался второй голос, звучащий увещевающе и, пожалуй, с укором: - Ты чего лютуешь?! Это же свой, даром, что иноземец! Странно… Ни крови, ни ушибов, а едва дышит… Парень! Ты меня слышишь? И по щеке снова похлопала рука, на сей раз куда вежливей. Он отчаянным усилием попытался открыть глаза и ответить, но лишь судорожно пошевелился, издав хриплый стон. …Корабельщики нашли его очень быстро. В деревушке ловцов жемчуга все еще заспанный трактирщик, разжигая очаг, сообщил, что внизу, на берегу, всю ночь горел костерок, и сейчас там кто-то крепко спит. Однако в ночи не слышалось ни шума, ни песен, так что, ежели и выпивали – то благочинно. Спустившись же к воде, посланцы Орикона с ужасом обнаружили следы борьбы, истоптанную гальку, кровавый след, уходящий прямо в прибой, и незнакомого эльфа, в беспамятстве лежащего у прогоревшего кострища. И теперь трое корабельщиков обшаривали несколько фарлонгов прибрежного дна, сетуя на отлив, что мог унести тело несчастного Квентаро в открытое море. А Ланкин с Риоганом осматривали берег и не приходящего в сознание чужака. - Странный какой-то, - проворчал пильщик, глядя, как Ланкин сосредоточенно считает плохо прощупывающийся пульс, - камзол простецкий, руки как у обычного вояки, загорелый как моряк, а сапоги видал? За такие у нас в Митлонде не меньше пятнадцати золотых дадут. И почти новые… Ланкин покачал головой, поднимая безжизненную кисть руки незнакомца: - У него гербовый перстень, брат. Так что разговор простой: прямиком к учителю. Иноземный вельможа – не наша забота, полезем, куда не след – потом суеты не оберемся. - Знаем мы этих вельмож… - запальчиво начал Риоган, но Ланкин вскинул ладонь: - Погоди, - оборвал он, ведя рукой от виска чужака вдоль шеи и с к прерывисто вздымающейся в рваном дыхании груди, - погоди, - повторил он тише. А потом поднял на пильщика глаза: - Дело дрянь, брат. Это та же напасть, от какой лихолесский гонец сгинул. Этот парень почти досуха выжран. Видно, здесь бы ему и валяться, да только кто-то эту сволочь спугнул. - Квентаро и спугнул, - глухо ответил Риоган, - прав был учитель, в герои полез, мститель домотканый… Он несколько секунд молчал, теребя пряди растрепавшихся волос, а потом пробормотал другим, почти жалобным голосом: - Да что ж это такое, а? Как же так, брат? Он же совсем пацаном был. Ну, балбес, конечно, ну шпыняли мы его, как нас когда-то, да мы же любя! Он никогда зла не держал, на любую подначку за словом в карман не лез. Не эльф был, а заря весенняя. За что ж ему такое? Целая артель – а не уберегли неслуха… Ланкин тяжело вздохнул: - Тот гонец не старше был. Обоих мальчишек какая-то дрянь схарчила и не подавилась. К учителю надо. Пора эту нечисть приструнить. Эй! – целитель замахал рукой эльфам, все еще обыскивающим прибрежные валуны, - мы этого парня на верфи потащим, он совсем плох! Один из корабельщиков махнул в ответ. Пильщик и целитель наскоро соорудили из плаща примитивные носилки и, прихватив пожитки незнакомца, поволокли свою ношу вверх по направлению к тракту. *** Орикон молча смотрел в бескровное лицо, сжав сухие губы бесцветной чертой. Он впервые видел этого эльфа, но не мог не узнать его лица: черты лихолесского короля были слишком приметны, хоть и лишенные запомнившейся Орикону надменности… - Итак, снова лихолесец, - пробормотал он, - дались им эти лихолесцы… Что же делать, балрог бы все подрал… Резко обернувшись, он нашел глазами Ланкина: - Ты можешь предположить, сколько парень протянет? Целитель замялся: - Он молодой и крепкий. Но из него будто выпита жизнь. Это как кровопотеря, учитель, один справится – другой нет. Нужен целитель, настоящий, а не самоучка, вроде меня. - Учитель, - перебил кто-то из толпы корабельщиков, - ты не осерчай, мне не по чинам советы раздавать, а только это не сельский лавочник. У нас тут иноземный принц при смерти. Надо везти в Митлонд, не иначе. - Не довезем, - отрезал Ланкин, - жизнь едва теплится. Учитель, позволь, я сам съезжу, Владыке доложусь… - Нет, - коротко отсек Орикон, и целитель умолк. - Я знаю Владыку, - пояснил корабельщик, - он тут же ринется сюда, а с ним и его величество Трандуил. И я вовсе не исключаю, что на это у нашего врага и расчет, и это нападение – приманка. - Но учитель, он же умрет без помощи! – целитель повысил голос, а Орикон нахмурился: - Ты не ори. Ты лучше скажи, что делают при кровопотере. Ланкин осекся: - Ну… Первым долгом кровь затворить, если где раны открыты. А опосля заговор есть, жизненные силы в раненом поддержать, пока тело само кровь не восстановит. - А если так слаб, что сам не сдюжит? - Тогда целитель может часть своей крови обратить чистой энергией и перелить ее умирающему. Только это опасно, самому можно так расплескаться, что уже и не спасут. Видал я такое… Орикон снова посмотрел в безжизненное лицо эльфа. Обернулся: - Как это делается? Как переливают жизненную силу? В толпе корабельщиков поднялся ропот, а Ланкин с готовностью засучил рукава: - Вот я олух, а? Сейчас попробую, учитель. Глядишь, хоть в себя придет, а там и в Митлонд везти можно. - Не ты, - покачал головой Орикон, - я. А ты научи, как это сделать. Ланкин растерянно смотрел на учителя, а тот лишь кивнул: - Я Перворожденный. Если у кого и есть столько жизненной силы, чтоб вернуть этого бедолагу в бренный мир – так только у меня. Начинай, Ланкин. Целитель давно отвык спорить с Ориконом. Он расстегнул на бесчувственном эльфе камзол и пояснил: - Одну ладонь положи так, чтоб чувствовать его сердцебиение. Вторую – на темя. Закрой глаза и представь, что ты полный до краев сосуд. Жизнь в тебе кипит и пенится, и тебе почти тяжело от нее, словно плоду, перезревшему и готовому лопнуть. А он пустой сосуд. И ты слышишь, как кипение твоей жизненной силы отдается в нем гулом. Орикон глубоко вздохнул и закрыл глаза. "Все же, целители все не от мира сего. Ишь, поэт морготов…" – мелькнула бестолковая мысль, а одна ладонь легла на тонкое полотно камизы, вторая – на спутанные волосы, и низкий грудной звук целительского напева заполнил голову, как тягучая патока. Он затопил сознание эльфа, горячо и сладко вливаясь в вены, разгоняя по телу дрожь, словно разом завибрировали все потаенные струны памяти, оживив нескончаемые прожитые века. Орикон терпеть не мог воспоминаний… Ну он же не вдовушка, право… каждый день и так полон забот, чтоб еще вспоминать прошлое… Звезды над морем, и уходящий прочь берег Валинора… И юность, кипящая в крови, и ожидание приключений, и пояс, вышитый матерью… Феанор, заносчивый и гордый, талантливый и непримиримый… Кэрдан так ревновал к нему Орикона! Не понимал, дурак, что лучших друзей может быть двое. Град Нуменорский… Какие миндальные пирожные продавались в его лавках за сущие гроши! А вот Горностай жует лепешку, сидя на краю скалы и болтая ногами. Орикон кивает ему на виднеющуюся вдали бухту, окруженную соснами: "Эх, брат, какую там верфь можно поставить! Ты гляди, и фарватер тебе, и мачтовый лес прямо под рукой". "Так ставь! А тут поселок заложим. "Митлонд", как тебе название?"… Напев исчез, превратившись в низкий рокот, то ли шум волн, то ли шум крови в висках. И Орикон ощутил, как раскалены ладони, лежащие на чужом безжизненном теле, как тысячелетия теснятся в его разуме, сплетаясь в неохватную вечность, как он захлебывается собственной памятью, будто подставляя губы под выбитую втулку переполненной бочки. И когда это чувство стало почти невыносимым, он услышал прямо в голове: "Убери преграду". Орикон так и не понял, что нужно было сделать. Что-то само, послушно и облегчённо лопнуло где-то внутри, как сжатая в ладони виноградная гроздь, и тугой поток жизненной мощи, не встречая сопротивления, ринулся в выеденное неведомой тварью, опустевшее тело… …- Учитель… Орикон не слышал. Размеренно дыша, он не размыкал мелко дрожащих пальцев, капли пота катились по лицу, вылинявшему под густым загаром до нездоровой желтизны. - Учитель, пора остановиться. Ланкин шагнул вперед, пытаясь отвести Орикона от лихолесца, но тот не шелохнулся, лишь бессознательно повел головой. Несколько корабельщиков подались к учителю, готовые силой оттащить прочь, но в этот момент лихолесец хрипло вдохнул и резко открыл глаза. В следующую секунду он отбросил руки Орикона, будто тот пытался его душить, и поднялся на локтях под яростный скрип досок. - Что случилось? – прошелестел он и закашлялся, - где я? *** На верфи спустился вечер. Орикон, изнуренный целительским обрядом, с самого утра спал тяжелым, глубоким сном. В трапезной, где накрывали к ужину, не умолкали разговоры: корабельщики судачили о страшной судьбе Квентаро, о том, не опасен ли был мастеру обряд, и не стоит ли действительно подать весть по дворец. А пуще всего разговоров вертелось вокруг чужака, представившегося Леголасом и размещенного на постой в одной из клетушек общего дома, где квартировала артель. Пусть пришлый ничем сам не навредил верфям, скорее сам попал здесь в беду, но смерть одного из своих корабельщики связывали с его появлением, а потому иноземный принц едва ли мог считать себя желанным гостем за столом в тот невеселый вечер. Впрочем, разбуженный к ужину Орикон спустился в трапезную вместе с лихолесцем, усадил его по правую руку и тем самым дал понять, что свои несимпатии артели придется держать при себе…. …Леголас изнемогал под перекрёстным огнем испытующих взглядов: с той самой зимы в Ирин-Тауре, впервые столкнувшись с изменой подчиненных, он стал нетерпим к ощущению отверженности. Вот и сейчас, за этим изобильно накрытым столом, среди братьев по расе, ему снова казалось, что он сидит в трапезном гроте среди мятежных солдат, а те любезно не замечают его изуродованного лица и безобразных рук, а сами со скрываемой брезгливостью стараются не взять с блюда лепешку, которой он нечаянно коснулся, будто его несчастье было заразной хворью, вроде проказы… Он почти ничего не помнил с момента необъяснимого страха, сковавшего его на берегу, у догорающего костра, и до секунды, когда он очнулся в кольце незнакомых лиц, и ему быстро подали разбавленного вина, а он лишь видел, как двое эльфов под руки уводят третьего, шатко ступающего на подкашивающихся ногах. Вот он, сидит слева. Выдубленный солнцем, с пенькового цвета косой и цепкими серыми глазами. Орикон… Перворожденный, спасший ему жизнь… Нет, он не станет этого терпеть. Не снова, после двенадцати лет. Леголас поднялся на ноги и звякнул черенком ложки о кувшин. За столом и так сегодня не слышалось обычного балагурства, а сейчас повисла плотная выжидающая тишина: - Господа корабельщики, - проговорил лихолесец, - не заведено, чтоб гость первым брал слово, однако я дерзну, испросив вашего прощения. Прежде всего, я в неоплатном долгу перед вами, не давшими мне сгинуть на берегу, словно бродяга. А ты, мастер Орикон, прими с моей благодарностью и неподдельное мое почтение. Я вовсе не собирался обременить вас своей персоной, поскольку путь мой лежал в Митлонд, где меня дожидается отец, и где мне надлежит донести до Владыки Кэрдана новости чрезвычайной важности. А потому я снова благодарю вас за отзывчивость и гостеприимство и утром отбуду в столицу, более вам не докучая. В качестве же особой любезности попрошу одолжить мне коня, которого обязуюсь вернуть в целости и сытости. - Не спеши, парень, - голос Орикона оборвал поднявшийся за столом приглушенный шум голосов: обходительность чужака пришлась артели по вкусу, как и его готовность убраться к балрогам, - благодарить не нужно, это наша земля, и это нам держать ответ за то, что на ней уже ни покоя не стало, ни порядка. А только отпустить я тебя не могу. Ты уже третий лихолесец, с кем близ верфей случилась беда, и Владыка не простит меня, если я снова подвергну тебя опасности. Я отправлю с тобой отряд моих парней кружной дорогой. А сейчас скажи, как ты попал в Линдон? На "Скитальце"? Леголас улыбнулся: - Учитывая разногласия кормчего Дэриара с Владыкой, я предпочту не отвечать, мастер. Но тебе скажу, что все трое твоих корабельщиков в добром здравии. Орикон потеплел глазами: - Вот это добрые вести. Спасибо, милорд. - Я не милорд тебе, мастер, - покачал головой лихолесец, принимая от кого-то кружку вина – симпатия к чужаку понемногу крепла. Сделав паузу, он осторожно спросил: - Я ничего не помню из событий прошлой ночи. Но из ваших разговоров я понял, что пропал один из ваших подмастерьев. А возле меня найдены следы схватки. Неужели кто-то из артели стал свидетелем нападения на меня, вмешался и… - Да, - отрезал Риоган. Он не терпел благоговения перед коронованными особами, он сам учил Квентаро ремеслу, и сейчас ему до зубовного скрежета хотелось если не поставить чужака на место (тот, надо сознаться, носа не задирал), то хоть дать ему понять, что смерть мальчугана и на его совести. - Он был младшим из нас, добрым и шебутным парнем. Вечно лез, куда не след, вечно шута горохового строил. Но тебе, милорд, его сам Манве послал. Иначе остывать бы тебе на бережке, пока чайки бы тобой лакомились. Орикон обернулся: - Не клокочи, Риоган, - отрезал он, - все скорбим, тебе не солоней других приходится. Пильщик сжал зубы, отводя глаза, а мастер оглядел стол, задерживаясь взглядом на каждом лице. - Вот что, сынки, - начал он непривычно мягким тоном, - вы меня, крикуна, простите, я к другому обращению непривычный. А только вы не дети малые, и сейчас я хочу честь по чести все гостю нашему нежданному рассказать, да и вашего совета спросить. Мы тут веками копошимся – и ни разу ничего страшнее клещей на нас не нападало. А лихолесцам тут чистый Мордор – на фарлонг приблизиться нельзя. Это что ж за гиблым местом стали наши старые уютные верфи, а? - Да из моря какая-то тварь лезет, не иначе! И следы кровавые в море уходили! – рыжий такелажник Бреган стукнул о стол кружкой, - а где ж ей еще на берег сунуться? Кругом отвесные скалы, в гавани носа не высунешь – мигом заметят. А у нас окрест раздолье, тут тебе и отмели устричные, и бухты, укрытий полно. - Резонно, - Орикон обернулся к Леголасу, - а ты, высочество, скажи-ка, кто о твоей высадке мог знать? - Только Дэриар и его малочисленная команда, - ответил принц, - да и говорено это было в таком глухом углу, разве что чайки кому наушничают… Секунду помолчав, он взглянул на Орикона: - А что, мастер, действительно, эта напасть преследует лишь лихолесцев? - Представь, - невесело усмехнулся корабельщик, - батюшка твой уже и пошутить изволил, что растет близ верфей вредная для вашего брата порода ромашек. - А много ли иноземцев бывает на верфях? - Да какое! – хохотнул Риоган, - больно кому охота тут смолой дышать и об чурбаки спотыкаться! Да еще деревня рядом, где жемчуг промышляют. Моллюсков-то оставляют на берегу чуток подгнить, тогда раковины вскрывать сподручней. Как бриз с Мариль-Фаласа повеет – так хоть в петлю лезь… - А в деревне что же, никто ничего не видел? У нас в Лихолесье, если где заведется медведь покрупнее – так вся округа знает. - В том-то и дело, - задумчиво пояснил Орикон, - у нас даже нападение акулы – большая редкость. За последние три сотни лет в наших местах не случилось ни одной смерти, вызвавшей хоть какие-то вопросы. Все по-простому, кого Ульмо прибрал, на кого сосна в грозу рухнула… Леголас нахмурился: что-то в этой истории казалось ему нескладным. Но он не успел развить цепочку размышлений: доселе молчавший Ланкин подал голос: - А все же не так эта тварь разборчива. Кабы так ей милорд принц был нужен – она бы Квентаро нашего там на берегу и бросила, а потом и его высочеством бы занялась. Никто ж не мешал, тишина на берегу да покой. Но нет. Видимо, хватило ей нашего пацана, хоть и не лихолесец. Леголас встрепенулся: какое-то ускользающее воспоминание мышью завозилось в голове. - Как ты сказал, звали парня? Квентаро? - Да, - кивнул Ланкин, - из нолдо был, бедолага. - А давно ли служил на верфях? - Так, почитай, лет двенадцать, - ответил Орикон, - еще в учениках ходил, но смышленый был мальчуган. Леголас покусал губы, а потом снова взялся за ложку: - Это очень печально, - ровно подытожил он, - мастер Орикон, позволь после ужина с глазу на глаз с тобой потолковать. - Это еще к чему? – мастер подтянул к себе кувшин, - у меня от артели секретов нет. - Вот и расскажешь им все, - кивнул принц, подставляя кружку под струю вина. *** В домике мастера было прохладно, и Орикон возился у очага, раскочегаривая угли. Леголас стоял у узкого окна, глядя, как за частоколом мачт тускло поблескивает в лунном свете морская гладь. - Ну, высочество, - донесся голос Орикона, - садись, не зябни. Чего за тайны-то у тебя? Леголас подошел к грубому столу и опустился в кресло. - Не по душе мне этими тайнами тебе за добро платить, - проговорил он, садясь, - а только придется. Мастер, ты выслушай. Даже если потом назовешь меня лгуном и клеветником. Сначала выслушай – а там и кипятись. - Начало не сахар, - протянул Орикон, темнея глазами, - а только я не невеста, чтоб мне заранее слезы утирать. Говори, не томи. Леголас дробно и ритмично постучал пальцами о стол: этот раздражающий жест, унаследованный им от отца, всегда свидетельствовал о глубокой задумчивости и нетерпении. - Я просто опишу тебе события со стороны, мастер, - начал он, - а ты скажи, что увидишь. Может, я смотрю не на то… Он сделал паузу и продолжил: - Скажи, мастер, слышал ты о "Береговой страже"? Орикон молча смотрел на лихолесца. - Первый раз слышу, - наконец ответил он. - Неужели? – Леголас приподнял брови, - а откуда ж тогда ты знаешь, что я подразумеваю название? Сказал бы сейчас, дескать, кто ж не слыхал, вон в гавани стража есть. Но ты знаешь, что я говорю не об обычной портовой охране. - Да слышал, как не слышать, - огрызнулся в ответ Орикон, - я с Кэрданом с детских рубашонок знаком, кому он, по-твоему, душу изливать ездит? Только не мое это дело. На то монарх есть. Леголас не принял запальчивого тона: - Прекрасно. Увы, от этого братства мало что осталось. Берсар и Элиан погибли в Умбаре, Итиэль был казнен, где сейчас Ристион Серебряный толком неизвестно. Остался некий Миндаль. Не знаю его имени. Но, еще до изгнания вместе с Дэриаром, как-то заглянул я на дворцовую кухню Владыки и слышал, как там в пух и прах разносят мальчугана-скорохода, который должен был доставить на верфи целую коробку миндальных пирожных, а саи не удержался, и две штуки уплел. Это кому ж на верфь с монаршего стола десерты возят? Не лучшему ли другу Владыки, любителю миндаля? Бледный Орикон тяжело дышал, стискивая пальцы. - Откуда ты, сопляк, все знаешь, а? Откуда ты такой умный мне на голову-то свалился? – прорычал он, а Леголас лишь примирительно поднял ладони: - Я знаю все это от леди Улы, вдовы Элиана, - мягко пояснил он, - кстати, у нее с Элианом осталась внучка, недавно пропавшая на Харадских равнинах. Леди Ула снаряжает поиски. Орикон глубоко и медленно вдохнул, словно от сильной боли: - Эрита погибла? – просто спросил он. - Да. - Эру Милосердный, - пробормотал мастер, отирая ладонями лицо. - У Берсара тоже было двое детей, - продолжал Леголас, - Вист умер на моих руках, но Мисси, которую все считали убитой, жива. И, похоже, продолжает дело отца. Орикон напрягся, отряхивая смятение: - Откуда тебе это известно? – сухо спросил он. - От попечителя приюта. Прачка по имени Мисси, взятая на место умершей, за одну ночь разделалась с четырьмя тварями известной тебе природы. Еще две такие твари успели сбежать, и Мисси исчезла сразу вслед за ними – она явно пошла в погоню. Это было двенадцать лет назад. Одно из сбежавших звали Ольдер. А второго Квентус. Орикон вскинул голову: - Не может быть! - Я могу ошибаться, - кивнул Леголас, - но не многовато ли совпадений? - Но… почему лихолесцы? - Потому что здесь все друг друга знают. Начни умирать свои – и не миновать расследования. Ты бы сам не успокоился, пока не нашел бы виновного. Ему нужны были не лихолесцы, а любые чужаки, смерть которых будет не особым потрясением для местных. Квентаро, Орикон. Он и есть ваша вредная порода ромашек. Он Слезохлеб… Корабельщик вскочил, роняя табурет: - Это невозможно! – заорал он, - это чушь! Квентаро был эльфом, я не мог ошибаться! Нельзя не узнать эльфа, я сам эльф! - Когда они малы, их нельзя отличить от обычных детей. Но они растут и набираются мощи. Кто мог предполагать… Орикон обернулся, бледнея до почти неестественно-желтого оттенка: - Об этом, значит, и говорил Берсар. Они не захватят Средиземье. Они просто тихо вытеснят нас, подменят собой, и никто не заметит, - отчеканил он. - Хуже другое, - Леголас смотрел Орикону в глаза, - мы уже не можем точно знать, сколько их среди нас.