Отвергнутый рай

Энергия заканчивалась. Сначала она хлестала через край, как вино из выбитой втулки, потом пульсировала тугим потоком, как кровь из надорванной артерии, а сейчас Трандуил чувствовал, как начинают неметь пальцы, и все усиливается шум в ушах, а Элронд все также неподвижно лежал на тюфяке, и энергия утекала в его пустую, обескровленную душу, будто в дырявое ведро. Пора было остановиться, давно пора, и Трандуил уже знал, что вот-вот сам потеряет сознание, но упрямо цеплялся за последние лоскуты надежды, в глубине души понимая, что с самого начала зря затеял эту бесполезную попытку. Он ведь все понял правильно… Это просто ловушка, сосуд, который ему ловко подставили, зная, что он добровольно отдаст свою энергию, силу и, возможно, жизнь. Твари… Право, они слишком хорошо знают эльфов, чтоб им нужно было насилие. Начало темнеть в глазах. Поздно, сейчас он лишится чувств… Король неловко повел плечами, пытаясь отнять взмокшие ладони от безжизненного тела друга… и вдруг Элронд со свистом вдохнул и разразился кашлем. Трандуил уронил руки вдоль тела и обессиленно рухнул на пол: он не испытывал ни тени радости, уже понимая, что, вероятней всего, просто отдал всего себя одной из хитрых, беспощадных тварей, и сейчас его пустую оболочку просто вышвырнут из этой страшной паутины, как рваную перчатку. А Элронд совладал с кашлем, мерно и хрипло дыша. С трудом приподнялся с ложа, непослушными пальцами отводя с лица грязные волосы, и прямо на лихолесца взглянули знакомые серые глаза. Моргнули несколько раз, будто на ресницы попал песок, и вдруг налились ледяным ужасом: - Трандуил… - прошептал эльфинит, - Эру милосердный… Почему ты здесь? Эру, горе мне… - Элронд? – пробормотал Трандуил, изнуренный врачеванием и совершенно сбитый с толку, - во имя всех Валар, если ты не тот, кем выглядишь, просто доешь меня к орочьей бабушке и оставь умирать. Я больше не могу, я устал от этих загадок… - Что ты несешь? – Элронд нахмурился, и страх в глазах сменился тревожным недоумением, - кем я еще могу быть? Король тяжело приподнялся с пола, тут же уронив тяжелую, ноющую голову на край тюфяка. - Трандуил?.. – голос эльфинита окреп, становясь настойчивей, - ты ранен? Что происходит? Где мы? Не молчи, ради Элберет лучезарной! Король не отвечал, борясь с подступающим забытьем и пытаясь сгрести вместе расползающееся на клочья сознание. Сейчас стало до смерти страшно лишиться чувств и оставить свое беззащитное тело наедине с этим существом. А Элронд, или же кто бы он ни был, тяжело поднялся с тюфяка и прохромал куда-то в угол. Послышалось звяканье и плеск, и эльфинит вернулся с жестяным ковшом. Бесцеремонно приподняв голову лихолесца, он приложил ковш к его губам: - А ну, хлебни воды. Давай, на тебе лица нет. Несколько глотков ледяной воды порядком прояснили разум короля. А Элронд, неловко, словно руки все еще дурно слушались его, оторвал край простыни, намочил в ковше и отер лихолесцу лицо. - Где рана, Трандуил, - настойчиво спросил эльфинит, - у тебя рукава в крови. Приподними камизу, тебя нужно перевязать. Это существо было совсем как настоящий Элронд. Такой же отзывчивый, практичный, мгновенно берущий себя в руки при любом потрясении и тут же принимающийся за необходимые хлопоты, не отвлекаясь на панику и суету. Такой привычный и заботливый, что в груди короля заломило от горестной, черной злобы. - Да хватит уже! – рявкнул он, немеющими руками отпихивая самозванца, - хватит притворяться… им. Я не ранен, слышишь, ты, мразь? Это его кровь! Его, Элронда, моего друга, соратника, почти брата! Да прикончи уже меня, сделай хоть что-то честно и без этих ваших вечных фокусов! Эльфинит опустил руки, внимательно глядя на беснующегося лихолесца. Тот, слишком обессиленный, чтоб кричать, корчился на полу, стуча о плиты головой, царапая их руками и хрипя все новые проклятия. А потом вдруг перехватил его запястья, развел руки в стороны и коленом прижал короля к полу. - Трандуил, прекрати, - спокойно, очень мягко попросил он, - ты же навредишь себе. Я не знаю, что за безумие ты несешь, но явно случилось много ужасного, пока я гнию в этой дыре. А потому сейчас не время для истерик. Давай я помогу тебе лечь, осмотрю твои раны, а потом ты просто поспишь. Не знаю, когда точно, но скоро принесут еду. Тебе непременно станет лучше, и тогда ты расскажешь мне, что случилось снаружи за это время. Выжатый до отказа своей вспышкой ярости, Трандуил уже почти не понимал слов и вовсе не мог сопротивляться. Он лишь чувствовал, как Элронд, или что оно там, почти тащит его ко второму ложу и бережно укладывает на спину. С подлинно целительской нестыдливостью задирает на нем камизу, и ощупывает уже совсем теплыми пальцами синяки и царапины на ребрах. Потом с задумчивым "хм" кладет ладонь на лоб. - Ты и правда, не ранен, - в голосе Элронда слышалось замешательство, - но отчего же ты так слаб?.. О, Эру, Трандуил! Ты что… ты что же, лечил меня? Я не помню, когда в последний раз мог самостоятельно поесть, а сейчас чувствую себя почти сносно, будто дня четыре лежал с лихорадкой, только и всего! Эру милосердный, да что же происхо… Дальше Трандуил не слышал, оскользнувшись на кромке полусна-полуобморока. *** Время перевалило за одиннадцать, и Митлонд накрыла теплая, еще совсем летняя ночь, рассыпавшая по темно-синему низкому небосклону мириады звезд. По улице, ведущей к гавани, опрометью несся мальчуган в облепленной соломинками котте и тяжелых, явно не очень удобных сапогах. Не доходя до ворот, мальчишка метнулся в сеть окружавших гавань переулков, где жили главным образом моряки, докеры, мелкие торговцы и прочая публика, чья жизнь и заработок неразрывно связаны с портовыми нуждами. Мальчуган мышью прошмыгнул среди уже закрытых лавок и мастерских и нырнул в неприметную дверь: здесь помещался трактир с гостиницей для иноземных моряков, желавших на время стоянки в гавани жить на берегу. Всегда переполненный, трактир был дешев, чист и неизменно гостеприимен, а потому неизбалованная корабельная братия легко мирилась с теснотой и шумом. Здесь всегда было весело, сытно, а по окончании договора можно было и присмотреть местечко на новом судне. Вот и сейчас в питейной на первом этаже дым стоял коромыслом, слышались песни и взрывы хохота, а в коридоре мальчугану встретился высоченный дюжий эльф с дымящимся блюдом в руках: - Прости, приятель, тебе сюда нельзя, - вполне дружелюбно сказал он, - молод ты слушать матросские байки, парни во хмелю на язык несдержанны. - А мне в питейную не надо, - с достоинством пояснил мальчик, - я во дворце служу при конюшне, у меня поручение для одного постояльца от господина старшего конюшего. - Ого… Ну, тогда ступай, - добродушно усмехнулся эльф и, подмигнув, продолжил свой путь, а мальчуган резво заскакал вверх по деревянной лестнице. На стук дверь тут же отворилась, словно визитера ждали, и на пороге показался молодой худой парнишка в матросской рубахе, по виду немногим старше самого посыльного. - Здрав будь, - залопотал конюший, - меня Лувенором кликать, я помощником конюшего Саэроса во дворце служу. Ты от тетушки пирогов с вязигой ждешь? - И тебе не хворать, - улыбнулся моряк, - жду, а только не с вязигой, а с еловыми шишками. Принес, что ли? Мальчик важно кивнул: он не понимал всей этой чуши про пироги, но догадывался, что это некий условный знак, и ему до чертиков нравилась вся эта таинственность и свое участие в ней. - Прости, брат, пирогов напечь не успели, - понизил он голос, - а только велено передать: его высочество корабельный кок под арест угодил, владыке ужин больно не понравился. И ежели вовремя кока не спасти – всю кухонную челядь после бала пороть будут безвинно, очень владыка гневается! Так что надо без промедления скакать к самому господину распорядителю и просить помощи, а то быть беде. Матрос посерьезнел: - Дела… - пробормотал он, - что ж, брат, ты очень вовремя. Передай – все будет сделано. И вот тебе, за труды. Мальчик приосанился, ловя на лету монету, и не удержался от восхищенного вздоха: это была не монета, а серебряная серьга умбарского пирата... …Конь мчался сквозь летнюю ночь, вспугивая копошащихся в придорожной траве тушканчиков и засевших в кустах лисиц. Уже перевалило за полночь, луна тускло серебрила ровную морскую гладь, похожую с тракта на полированный поднос с мелкой гравировкой. Тонконогий скакун мчался во весь опор, а наездник все понукал. Вот и развилка, и приметная скала в темноте особенно похожа на дремлющую сову. Галопом преодолев последние фарлонги, конь вылетел на вытоптанную площадку перед воротами верфи и с храпом взметнулся на дыбы, осаженный седоком. А тот спрыгнул с конской спины и с силой дернул кольцо на створке: ворота были заперты – верный признак смутных времен. Многие века эти ворота оставались распахнутыми день и ночь, всегда готовые принять на постой припозднившегося путника. А наездник, меж тем, уже бесцеремонно колотил в ворота. - Да кого там лихо принесло? - рявкнул из-за ворот голос, обладатель которого явно был разбужен шумом и вышел не так впустить наглеца, как задать ему трепку. - Простите! – голос визитера был вовсе не так нахален, как гонор, с каким тот молотил в ворота, - мне нужен мастер Орикон по делу крайней важности!! - Футы-нуты, - донеслось в ответ, - уж не посол ли ты владыки Кэрдана, что с таким фасоном ночью в чужие дома ломишься? - Намного хуже! – визитер начал терять терпение, - я привез новости о самом Кэрдане! Во дворце грядут ужасные события! Только Орикон может помочь! Да открой же, не бойся, я один!! - Ишь ты, еще бояться тебя, - проворчал Бреган, отворяя и с сомнением оглядывая тщедушную взъерошенную фигуру, - заводи коняку да привяжи получше. Сейчас доложу о тебе, раз такое дело. Как звать-то? - Передай, Зеркальщик приехал, - отрезал ночной гость. *** Владыка Кэрдан посмотрел на часы: почти два часа ночи. Большинство балов в Митлонде по традиции длилось до рассвета: на заре, когда с востока поднималось солнце, первые его лучи освещали витражное навершие над главной колоннадой дворца, и многоцветная мозаика ложилась на белые плиты у подножия лестницы. Там, среди мастерски собранных их цветного стекла птиц и драконов, фантастических рыб и цветочных гирлянд, ярко пламенели руны: "Будь благословен, желанный гость моего дома". Великолепная игра красок и четкость слов были совершенно безупречны, когда солнце освещало витраж лишь под одним углом, и считалось особым шиком выйти из дворца точно ко времени, потому гостей всегда приглашали остаться до этого волшебного утреннего часа, а увидеть благословение было в Митлонде едва ли не счастливейшей приметой. Но сегодняшний бал был необычным… Владыка перелистнул список гостей – все имена уже были снабжены номерами. Эру милосердный… Когда, когда должен он был опомниться и посмотреть правде в глаза, чтоб избежать этой страшной ночи? Самой страшной ночи в его жизни. Ночи, когда он из преступника по собственному недосмотру превратится в преступника по собственному выбору. Итак, сто шестьдесят семь. Из них тридцать две девицы достаточно юные, чтоб их в середине ночи пожелала забрать приемная родня или опекуны. С них придется начать, чтоб никто не удивился, куда делась часть гостей. Затем военные. Их тоже нужно будет уводить по одному. На конец казни останутся молодые горожане из торгового и ремесленного сословия. В подвале все готово. А именно – глухая кладовка с одной дверью. Там хранятся корзины и солома для перевозки винных бутылок. Кто бы подумал, что корзины с соломой будут так уместны и для другого дела… Кэрдан стиснул пальцы, пытаясь подавить нервную дрожь. Все осложняется тем, что это придется делать самому. Всех. До единого. Леголас прав: никто не выполнит подобный приказ, скорее сам уронит голову в такую же корзину. О нет, у него есть несколько слуг настолько верных, что ради него они пойдут на любое преступление. Фородрен-оруженосец, например. Но именно поэтому он не может просить Фородрена о помощи. Он просто не вправе взваливать на того груз такой адской, невыносимой вины… Кэрдан вдруг вскинул голову, чувствуя, что щеки мокры от слез. Эру, да что он творит? Что за помрачение на него нашло? Разве есть хоть что-то, важное настолько, чтоб оправдывать его чудовищный замысел? Немедленно надо остановиться, прямо сейчас… Кликнуть лакеев, велеть принести еще и еще вина, пирожных, цукатов… Музыканты устали, пусть передохнут и поужинают, пока гости забавляются играми. И как он не подумал отправить кого-то за Ориконом? Как славно будет сидеть рядом в креслах, жуя миндальное печенье, и болтать о пустяках. И отчего б не предложить ему место во флоте для его мальчугана… этого, Стиана. Чудесный же пацан, добрый, искренний, ну какой из него Слезохлеб? Право, он совсем сошел с ума на старости лет… А утром провожать всех этих ребятишек по домам, слушая их восторги и клятвы преданности, заглядывая в их юные лица и сияющие глаза, умирая от ужаса при воспоминании, что он готов был сделать этой ночью, и почти плача от облегчения, что вовремя одумался… Кэрдан тяжело задышал, утирая лицо и стискивая зубы до ломоты в челюстях. А что ж ты думал, будет легко? Всегда легче всего верить, что все как-то само обойдется, что предупреждения о беде – просто мнительность и паникерство, что тебе виднее, а все прочие ошибаются… Так он и делал несколько десятков лет! И куда это завело? Пропало множество эльфов, убито столько друзей, которых он не послушал, от которых отвернулся, предал их и своими руками утопил в своем безграничном эгоизме и самонадеянности! Он остался один… Даже Дэриара, своего непогрешимого вассала, он попросту вышвырнул из Линдона… Вот она, цена слабости и трусости. Цена желания оставить все на привычных местах, не испачкать рук, не нарушить традиций… Это все его вина, ему и расплачиваться теперь за последствия. Да, среди этих юных эльфов многие ни в чем не виноваты. Может, даже большинство. А может, почти все. Но если он упустит хоть одну из этих тварей, хоть одной даст уйти – все продолжится до тех пор, пока Средиземье не заполыхает братоубийственными войнами от края и до края. Нет. Нельзя. Поздно. Кэрдан встал из кресла. Да поможет… и тут же осекся. О таком не молятся и не просят помощи. Это делают самостоятельно, беря всю ответственность на себя. Только сделать все тихо, быстро, чисто. Только не сойти с ума еще до завтрашнего полудня. А когда об исчезновении всех приглашенных на бал станет известно в городе… что ж, ему не останется ничего, кроме как публично заявить о природе грозящей эльфам опасности и принять решение народа. В конце концов, после казней Леголаса уже незачем будет держать под замком, и он сможет подтвердить слова владыки, как и Орикон… Эру единый, если б все было проще… Так же просто, как с орками, пиратами, дунландцами и любой другой понятной, давно привычной сволочью! Если б можно было просто запереть всех возможных подозреваемых в казематах дворца и искать способ отличить обычных эльфов от этих жутких переродков! Но Кэрдан помнил страшные рассказы Трандуила, Леголаса, Орикона и имладрисского гонца. Помнил, как эти существа, даже не приближаясь, выцеживают жизненную силу из человека или эльфа, оставляя пустую, сведенную судорогой оболочку… Все, хватит. Эти сомнения бессмысленны, они только лишают его воли и решимости. Пора начинать. Владыка непринужденно взял с подноса одного из лакеев кубок и спустился с возвышения, где за драпировками стояли кресла для уединенного отдыха. Лавируя среди гостей, подошел к застенчивой девице в розовом шелке: - Милая, по вкусу ли тебе мой бал? – добродушно спросил он. Девушка обернулась, тут же заливаясь краской и едва не роняя сливочный кекс: - О… О, милорд Кэрдан, владыка… Прости, я… - Ну что ты, дитя, ешь без спешки, - улыбнулся Кэрдан. Спешно прожевывая песочное тесто, девушка зарделась еще гуще: - Ох, как неловко… Бал чудесен, милорд, я будто в сказке, клянусь матушкиной памятью! Я отродясь в таких чертогах не была! Ох, стыд какой… Меня Итильвен зовут! – спохватилась она, не очень ловко, но старательно приседая в придворном реверансе. - Я счастлив, - серьезно сказал Кэрдан, чтоб девушке не послышалась в его словах насмешка, - милая, час уже поздний, лакей только что передал записку от твоей тетушки, через час за тобой приедет экипаж. - Ох, ну уж и экипаж, - девушка улыбнулась без тени кокетства, - тетушкин работник на одноколке приедет меня забрать, фермеры мы, у нас все по-простому. - Одноколка – это самый настоящий экипаж, - назидательно пояснил Кэрдан, - а раз ты скоро отбываешь домой – не желаешь ли осмотреть погреба? - Это где вы храните серебро из самого Нуменора и гондолинские эмали? – Итильвен совершенно детским жестом поднесла ладонь к губам, - а… а можно? Я неученая ведь… - Красота нужна для радости, а для учености и других вещей полно, - усмехнулся Кэрдан. - Ох, так конечно ж, хочу! А можно подругу позвать? Мы тут познакомились, вдруг и домой вместе поедем, а то у ней экипажа нет! Кэрдан сделал секундную паузу: - Разумеется, милая. Через минуту девица в зеленом шелковом блио поклонилась владыке с подлинно-царственным изяществом: - Нимлотиэль, милорд, - сдержанно представилась она, - для меня огромная честь присутствовать сегодня на этом волшебном празднике. Благодарю тебя сердечнейше. "Нимлотиэль… странное имя", - невольно отметил Кэрдан, отвечая на поклон, - "у нее нет экипажа, зато есть отличное воспитание…". - Очень рад, - улыбнулся он, - прошу вас за мной. Нимлотиэль, дитя мое, - с отчей заботой добавил он, - Итильвен обмолвилась, что путь домой вы намерены проделать вдвоем. Если тебе желательно сопровождение – я непременно предоставлю тебе и хорошую лошадь, и надежного грума. Негоже, чтоб юная дева ночью подвергала себя опасности. - Итильвен просто добрая душа, владыка, - опустила ресницы девушка, - за мной придет слуга моего опекуна, мне вовсе не нужно обременять собою ни твою светлость, ни мою любезную подругу. За этой легкой светской беседой, ни одно слово которой не ускользало от пристального внимания Кэрдана, он и его спутницы уже спустились по боковой лестнице в полуподвальный этаж, и владыка снял с крюка тяжелый масляный фонарь. Им предстоял путь сквозь проходные залы винных погребов и малой сокровищницы, где стояла посуда, не слишком ценная, но старинная и дорогая сердцу владыки. Зажигая фонарь от одного из многочисленных факелов, Кэрдан вдруг ощутил лютый ужас. За разговором он отвлекся от своей основной задачи. Отвлекся так легко, словно разум сам собою ускользал в любую лазейку, прятался за любой отговоркой, затаивался за каждой мелочью. Итак, двое… Это, пожалуй, даже проще, поскольку их внимание в нужный момент можно отвлечь друг на друга. А потом… всего один пустой прием, который он не использовал по меньшей мере две тысячи лет. Легкое напряжение воли, выбрасывающее в пространство волну энергии, очень опасную для людей, но эльфа способную лишь на несколько минут оглушить. Небольшая особенность Перворожденных, очень досадная в тех из них, кто был несдержан и гневлив. И применять ее в эльфийском обществе всегда считалось весьма недостойным поступком. Что ж… Хорошо бы, это был самый недостойный из поступков, запланированных им на сегодня… Они прошли уже шесть залов, оставалось два, но Итильвен невероятно задерживала их, подолгу останавливаясь у каждой серебряной вещицы, глядясь в старинные зеркала и восторженно кудахча. Нимлотиэль не выдавала раздражения, но Кэрдан видел – ей не по душе эта прогулка, общество владыки смущает ее, а новая подруга, похоже, ее порядком тяготит. Вероятно, простоватые манеры Итильвен не особо пришлись ко двору, но воспитание не позволило Нимлотиэль уклониться от ее болтовни, и та поспешно приписала это обстоятельство дружеской симпатии. Но вот уже видна низкая дверь кладовки, и пальцы Кэрдана начало покалывать от напряжения. - Позвольте пригласить вас в кладовую справа, дамы, - с той же шутливой отеческой галантностью проговорил он, - там тесновато, но очень сухо, и там мой казначей хранит превосходные миниатюры. Итильвен что-то воодушевленно прочирикала, устремляясь к двери, а Нимлотиэль замедлила шаги. - Владыка, мне так неловко, - мягко проговорила она, а пальцы нервически мяли кружево на рукаве, - ты так добр ко мне, неблагодарной, а меж тем мне дурно… Я, признаться, побаиваюсь подвалов и погребов. Меня растили… в строгих правилах, прости великодушно за эти неуместные откровения. "Она что-то подозревает", - звякнула в голове Кэрдана отчетливая мысль, - "я неправдоподобно настойчив". Сам же он поднял ладони невесомым жестом ловца бабочек: - Не тебе оправдываться, милая, это я, несправный хозяин, повел тебя туда, где тебе не по душе. Мы немедля двинемся обратно, - проговорил он, извиняющимся жестом прикладывая руку к груди в ответ на огорченную гримаску Итильвен. Больше медлить было нельзя… Он поднял руку, словно собираясь подкрутить фитиль фонаря, а сам незримо собрал у самого солнечного сплетения сжатый кулак чистой, мощной энергии. Тут же, будто обжегшись о фонарь, выбросил руку вверх, и тугая волна древней силы рванулась по залу… Кэрдан ощутил, как в руке раскалилась цепь, и фонарь рухнул на каменный пол. Ярко вспыхнула лужа масла, и это короткое сияние озарило ошеломленное лицо Нимлотиэль, безвольно оседающей на пол, и струйку крови из ее носа. А прямо за ее спиной – бледную Итильвен с широко раскрытым ртом и огромными безумными глазами, в черных колодцах зрачков которых Кэрдан вдруг увидел пропасть, бездонную, холодную и ненасытную… И это было последнее, что запомнил владыка, проваливаясь в беспамятство.