Отвергнутый рай

- Меня одолевает чувство, что о нас забыли, - Трандуил шагал по темному узилищу, чеканя шаг, будто на плацу, - сколько, по-твоему, времени прошло с той ночи? - С чего ты взял, что была ночь? – невпопад отозвался сидящий на тюфяке Элронд, и лихолесец застыл посреди каземата, закипая неожиданным раздражением. - Да хоть полдень! – рявкнул он, - какая, к балрогам, разница? Вся эта дичь случилась ночью, и я… - Не злись, Трандуил, - спокойный голос эльфинита потонул в раскате эха, - я не придираюсь к словам. Но именно с этого все началось. Меня лишили чувства времени. Попав сюда в беспамятстве, я потерял точку отсчета. Сначала я пытался цепляться за любые временные вехи. Я считал вдохи и удары сердца, отмерял порции съеденной пищи и время нового наступления голода, следил, с какой скоростью заживают ссадины на руках, и как прогорают дрова. Я до смерти боялся зависнуть в этой безвременной, бесконечной темноте. Хотел смастерить нечто вроде песочных часов из двух емкостей и каминного пепла, но мне никогда не оставляли ни кружек, ни горшков, ни даже полых говяжьих костей. Впрочем, потом за меня взялись, и мне стало не до того. А вскоре я вовсе забыл, что существует время. - Хватит! – оборвал Трандуил, безотчетно пряча за резкостью тона охвативший его страх, - ты был один, захваченный врасплох и лишенный всякого понятия, с чем имеешь дело. Сейчас все иначе. Мы как минимум вместе, и Моргота с два эти твари будут нами в куклы играть. Словно в ответ, от двери послышался скрежет. У самого пола откинулась низкая створка, висящая на ржавых петлях, и внутрь вдвинулся деревянный поднос с двумя мисками, над которыми курился пар. Элронд, по обыкновению, выдержанный и деловитый, невозмутимо поднял поднос и начал расставлять посуду на грубой деревянной колоде, явно некогда предназначавшейся для колки дров, но в тюремном каземате сносно исполняющей роль стола. Трандуил же замер посреди темницы, задумчиво глядя на глухую дверь. - Ты видел хоть раз, кто приносит нам еду? – спросил он, и эльфинит поднял голову: - Нет, для этого не трудятся отпирать. Но, вероятно, это тот же тип, что таскает дрова, убирает золу и меняет отхожее ведро. - Слабоумный… - Ну да. Едва ли принести две миски бобов сложнее, чем охапку поленьев. Трандуил рассеянно кивнул и снова задумался. Король Лихолесья отличался обычной чертой всех королей: он практически не замечал прислугу. Свойство это проистекало не из нарочитого высокомерия или небрежения: король равно пекся о больных и одиноких слугах, не жалея для них ни средств, ни заботы. Однако, с детства привычный к преданности и надежности слуг лихолесской цитадели, он относился к ним, словно к собственной тени – не понижал при них голоса, не оборачивался на звук открытой лакеем или горничной двери, а при мужской части прислуги и не стеснялся наготы. Абель считала подобное отношение к прислуге инфантильным и не подобающим монарху, Леголас – забавным, а придворный лекарь Гольвен – неприличным. Сам же король был вполне согласен со всеми троими, но ничего не мог сделать с этой укоренившейся привычкой. Однако слуга, раз в неопределенное время появлявшийся в каземате по делам хозяйственным, был совсем иным случаем. То ли немой, то ли скованный запретом говорить с узниками, вдохновенно-красивый и совершенно определенно убогий рассудком, он вызывал у Трандуила легкую брезгливость и глубокое любопытство. В нем было непонятно все: раса, восприимчивость к речи, отношение к пленным. Трандуилу доводилось видеть скорбных умом людей и крайне редко – эльфов, но, был недуг врожденным изъяном, или же следствием болезни или ранения – все эти бедолаги были схожи в своем несчастье. Этот же субъект отличался от всех: движения его были медлительны, но размерены и точны, лицо выглядело апатичной, усталой маской, а глаза вовсе не имели выражения, зияя на безупречном лице пустыми провалами, лишенными любой мысли или чувства. И, хотя ставить на черную работу физически крепких слабоумных было обычной практикой во многих местах, молчаливый слуга будил у короля уверенность: с этим парнем что-то иначе. - Трандуил, иди поешь, - голос Элронда вырвал короля из размышлений, и он сел на пол у колоды, скрестив ноги. Некоторое время они мирно обедали в тишине, но вскоре лихолесец не утерпел: - Я ни балрога не понимаю, Элронд. Хорошо, мое похищение объяснить нетрудно – из меня собирались сделать такую же подделку, как твой двойник, убитый той ночью. Все же остальное – полная бессмыслица. Зачем помещать нас вместе, когда по-отдельности мы были бы куда беспомощней и удобней для любых манипуляций? Почему мне сначала дали тебя исцелить, а теперь еще и дают время и вдоволь сытной пищи, чтоб мы успели набраться сил? В иных обстоятельствах я бы решил, что нас готовят на выкуп или обмен, или же какому-то ублюдочному чародеишке нужно много эльфийской крови для ворожбы. Но сейчас вся эта любезность меня порядком беспокоит. Элронд нахмурился и задумчиво постучал о стол черенком ложки: - Прежде всего, держу пари, что смерть моего двойника порядком сбила их планы, и сейчас им многое нужно перекроить. Быть может, потому нас и оставили на время в покое, деваться нам все равно некуда. А Трандуил вдруг пристально посмотрел на друга: - А кому это, "им"? Мы все время называем этих тварей "ими", но, если они создали такой масштабный заговор – кто-то должен их возглавлять, не так ли? У Слезохлебов должен быть собственный вождь. Я отчего-то ни разу об этом не задумывался… Он осекся, с недоумением глядя, как Элронд заливается горьким смехом: - Да, Трандуил, - жестко отрезал эльфинит, вдруг оборвав веселье, - я тоже не думал об этом. Никто из нас никогда не задумывался, что же они в действительности такое, чувствуют ли что-то, чего-то ли хотят, опасаются, надеются ли на что-то. Мы вообще ни балрога о них не знаем. И ведь дело не в невежестве или неумении – мы все же Первые дети Эру… Но мы просто никогда не интересовались ими, Трандуил. Веками, тысячелетиями целые поколения исторгали в их утробы содержимое самых потаенных душевных закромов и даже не давали себе труда задуматься, куда девается потом все это добро. Разве гордым Квенди есть дело до таких прозаических вопросов? И вот она, брат, цена нашей слепоты, нашего снобизма и вульгарной неблагодарности. И знаешь, поделом нам. Тяжело дыша и бледнея, Трандуил наклонился вперед: - Не смей, Элронд, - прошептал он, - не смей лезть в это болото. Я знаю тебя, ты всегда обожал покопаться в нравственной стороне любого дела, но сейчас не время. Да, мы подчас высокомерные идиоты и самонадеянные сукины сыны. Но мы не можем сдаться и добровольно положить нашу расу под топор лишь потому, что недооценили Милосердных. Мы должны принять бой и победить в этой войне, слышишь? А уж после победы мы найдем время стать лучше. Несколько секунд Элронд молчал. Потом бросил ложку и устало отер лицо ладонями. - Я сам себя не пойму, брат, - отозвался он, - ты ведь прав, умом я это признаю. А вот нутром отчего-то чувствую, что мы снова все поняли неправильно. И пока не дойдем до сути– так нам вслепую и тыкаться, и ничего не поможет. Он еще немного помолчал и добавил обычным тоном: - Ты прости меня. Сейчас и правда, не время душевные чирьи вскрывать да правдами мериться. Пока мы здесь, мы должны быть вместе, и к балрогам все сомнения. Он хмуро принялся за остатки остывшей еды, а Трандуил вдруг не к месту подумал, что пережитое далось владыке Имладриса намного тяжелее, и ранило его куда глубже, чем он сам готов был признать. *** Еще некоторое время утекло в темноту. Два дня? Два с половиной? Эльфы пытались следить за слепым бегом минут и вести хоть приблизительный счет дням. Никогда прежде Трандуил не думал, как страшно всего лишь не знать сегодняшнюю дату. Он вообще все чаще замечал, как много вокруг всего, чего он не знал, о чем не думал, на что не обращал внимания, считая все это неотъемлемой и само собой разумеющейся частью бытия. Их по-прежнему не тревожили, щедро кормили, снабжали дровами. Все тот же немой слуга с пустыми глазами то и дело появлялся в каземате, механически исполнял свою работу и тихо исчезал, а эльфы даже не могли с уверенностью сказать, замечает ли он их и осознает ли их присутствие. Трандуил неоднократно пытался окликнуть слугу, но тот не реагировал, ни единым жестом не выдавая, слышит ли вообще обращенную к нему речь. Всего однажды лихолесец хотел прикоснуться к слабоумному, чтоб наверняка привлечь его внимание, но вдруг ощутил тошнотворный, иррациональный страх и отступил назад. Однако затянувшаяся пауза все больше тяготила обоих. Элронда одолевала тревога, что Трандуила могут наказать за его исцеление, а после смерти двойника сам он может вовсе оказаться ненужным. Лихолесец же изнемогал от бездействия и неизвестности, то с фанатическим упорством простукивая стены, то допекая Элронда отчаянными и безрассудными планами побега. Долгих разговоров за едой, полных стратегических рассуждений или томящих душу воспоминаний, уже не получалось: Элронд день ото дня мрачнел, и Трандуил чувствовал – тот всерьез надломлен, и ему все труднее переносить вторую главу своего заточения, уже, словно бы, посулившего перемены и снова оборвавшегося в темную пропасть тишины и безнадежности. Но еще хуже было другое: хотя Трандуил понимал природу уныния друга, ему не удавалось с ней мириться. Покорность Элронда обстоятельствам все сильнее его раздражала, растущая молчаливость выводила из себя, и ему уже казалось, что в обществе эльфинита ему куда невыносимей, чем в одиночестве. Он все чаще огрызался, все резче отвечал на случайные замечания, все откровеннее пытался спровоцировать друга на ответную вспышку, и взгляд Элронда, больной, недоуменно-усталый, приводил его в еще большее неистовство. Пожалуй, он начинал понимать, зачем их заперли вместе… И осознание своей предсказуемости и беспомощности перед собственной натурой совершенно сводило его с ума. Никогда прежде Трандуил, король Лихолесский, не подозревал, как мало стоит его хваленая, почти легендарная выдержка там, где выдержать нужно лишь себя самого… Трудно сказать, куда завело бы двоих владык это душевное гниение в мутном бульоне из меланхолии одного и бешенства другого. Но наступил очередной бессчетный и безымянный день-или-ночь, когда Трандуил, утомленный одолевавшей его в последнее время бессонницей, молча лежал на тюфяке, закутавшись в одеяло и сквозь полудрему слушая ритмичное шварканье совка: Элронд выгребал из очага золу, как всегда, спасаясь от тоски физическими хлопотами. И эта бесконечная возня тоже раздражала Трандуила до зубовного скрежета, будто мерзкий совок со зловредной назойливостью царапал прямо по обнаженным нервам. Но вдруг шварканье прекратилось, и повисла настороженная тишина. - Трандуил, - голос Элронда прозвучал, как щелчок хлыста по голенищу: негромко и отрывисто. - Что… Что случилось? – пробормотал лихолесец, приподнимая с тюфяка тяжелую голову и с трудом размыкая глаза. - Оно идет. - Что идет? – Трандуил сел, убирая с лица разворошенные волосы, и тут же встретился со взглядом эльфинита, совершенно утратившим выражение смиренной усталости: - То, что превратило меня в развалину, которую ты здесь нашел, - Элронд бросил совок, в два шага преодолел расстояние до тюфяка друга и торопливо заговорил, опускаясь на колени, - я быстро научился чувствовать его приближение. Слушай меня, брат. Один Моргот знает, что ему сегодня нужно, но оно всегда делает одно и то же: распарывает разум и лезет туда, как крыса в кухонный ларь. Запомни – не сопротивляйся. Оно только разозлится и станет еще грубее, потом несколько часов будешь от головной боли на стены лезть. Просто дай ему войти и пошарить по закромам. Оно покопается в воспоминаниях, что-то попробует, что-то выплюнет. Оно тебя пока не знает, меня тоже первый раз долго не мучили. Сегодня все должно обойтись. А потом мы… мы как-то справимся. Пока мы здесь – мы должны держаться… Щелчок ключа оборвал сбивчивый шепот, и эльфы обернулись к двери. Первым вошел слуга, несущий яркий масляный фонарь. Поставил его на колоду, и эльфы машинально прищурились – огонь больно полоснул по глазам, отвыкшим от света ярче, чем красное зарево очага. Слуга же шагнул в угол, скрываясь в тени, и в каземат вошло оно… "Оно не доброе… оно не злое", - замелькали в памяти Трандуила слова, пересказанные ему сыном, - "оно как болото…". В тишине глухо грохнула дверь, и Милосердный втек в светлый круг фонаря. Высокий, тонкий, бесформенный, как густой столб пара, вставший над полыньей. Трандуил едва услышал, как проскребли по полу подметки: Элронд отполз к стене, сжимаясь в комок. А Слезохлеб будто сгущался, сжимаясь и уплотняясь, как яичный белок в кипятке, и Трандуил не мог оторвать глаз от этого одновременно отталкивающего и завораживающего зрелища. Вот тяжелыми складками колыхнулись полы черного одеяния, вот глянцево блеснули в свете фонаря вдруг соткавшиеся из зыбкой мути неприбранные белокурые волосы, а неуловимо-знакомая рука с крепким запястьем и нервными пальцами сгребла пряди с лица, отводя за спину, и Трандуил замер, ошеломленный. Это был он сам. Юный, едва пяти сотен лет отроду. Неестественно, почти неправдоподобно красивый, с высокомерным изломом губ и надменной поволокой в глазах. Он никогда таким не был… Трандуил ощутил, как растерянность сменяется отвращением. Что за мерзкая пародия? Эта карикатурная красота, ленивая брезгливость черт… Да, он был горд, самолюбив и порой тщеславен, но он не был ни напыщен, ни самовлюблен. В своей пылкой преданности Лихолесью, он всегда помнил, что старинная его корона знала и более достойные головы. В своей ярой гордости за кровь синдар, текущую в его венах, он не забывал, что отнюдь не всегда оправдывал честь этого родства. Да и, Моргот подери, он всегда был верным мужем. Так как смеет эта паскудная тварь напяливать его лицо, уродуя его таким оскорбительным образом? А тварь шагнула вперед, протягивая к королю руку, и тот заметался на тюфяке, пытаясь уклониться от этой руки, как от тянущегося к нему скорпионьего жала. Но мышцы уже сводило знакомой судорогой, и позади сердца набухал огненный ком, и Трандуил неуклюже повалился набок, уверенный, что сейчас лишится чувств. Но в потяжелевшей голове заклубился вихрь клочков, обрывков, лоскутов мыслей, образов и звуков, как вороха соломы и сухой листвы на сквозняке у открытых ворот конюшни, и король хрипло задышал, обрушиваясь в пучину воспоминаний… …Страшный осенний день. Самый страшный в жизни принца Трандуила. Отцовский оруженосец Румир стоит, пошатываясь, посреди холодного замкового холла. Грязь на сапогах, к мокрому оплечью доспехов прилипли красные листья вяза, в руках неряшливый, насквозь мокрый сверток. - Мой принц, - голос Румира звучит, как сквозь толщу воды, - его величество государь Орофер, твой благородный отец, наш светлый правитель… Пал на равнине Дагорлад… Он лопочет что-то еще о скорби и долге, призывает Элберет, клянется в верности, как будто это имеет сейчас хоть какой-то смысл, как будто что-то еще можно исправить. Трандуил не помнит, как пришел в тронный зал. Только медленно дышит, чувствуя, как слезы выжигают глаза. Кто-то обнимает его… Близкий, любимый… Гвадал, лучший друг. Шепчет: "Держись, брат, ты только держись…". А Румир разворачивает сверток, слой за слоем, пока из грязной ткани боевого отцовского плаща не показывается меч Орофера, "Разящий", и старинная корона, откованная из серебра, привезенного отцом еще из Дориата. Чьи-то руки бережно берут корону из складок плаща и водружают Трандуилу на голову. Тяжелая… Почему она так тяжела? А Румир шепчет: "Это благородный Элронд, да хранят его Валар, спас корону Лихолесья. Рискуя жизнью, он снял ее с тела нашего государя и держал под доспехами до конца битвы. На ней остался след орочьего протазана. Вы в долгу перед ним, мой принц, мой юный король…". След… Уродливая засечка, исказившая прекрасный серебряный орнамент. Он немедленно велел придворному ювелиру исправить рисунок, хотя Румир почернел лицом, услышав от этом, а Гвадал долго хмуро молчал, а потом попросил друга оставить на короне дефект. Еще чего выдумали… Злость стискивает горло, а поток воспоминаний уже волочет его дальше… …Малый кабинет замка. Он сам стоит у открытого окна, бездумно обдирая листья с плетей плюща. Сын стоит за спиной. Молчит и словно бы даже не дышит, но Трандуил знает – он тут. - Ты уходишь. – Сухо констатирует король. - Сейчас самое время, мой король, - спокойно поясняет Леголас, - в Имладрисе собирается военный совет, а я смогу под вполне благовидным предлогом присутствовать там и потом сообщить тебе новости. Как бы там ни было, а бегство этой отвратительной твари оказалось нам на руку. - Предлог, - цедит сквозь зубы Трандуил, - мне нужно искать предлог, чтоб заслать своего сына на совет, куда меня не сподобились пригласить. Как низко я пал… Что дальше? Мне придется пробираться на празднества под видом конюха? Леголас что-то пытается возражать, но король лишь со звоном захлопывает окно: - Молчи! – рявкает он, - молчи и привыкай! Лихолесская династия всегда будет для Элронда-эльфинита лишь вождями лесных варваров, сколько бы мы ни лили кровь, охраняя северные границы, защищая торговые пути и сдерживая гоблинов! - Но отец… …Он не успевает дослушать, когда этот укоризненный возглас вдруг наливается ликованием: - Отец!! Он стоит наверху лестницы, глядя, как Леголас мчится к нему, перепрыгивая через ступени. Отблески факелов пляшут на тонком обруче короны, плащ запылен, а загорелое лицо сияет восторгом: - Отец, свадьба была великолепной! – вопит он на бегу, - Эру, я за всю жизнь столько не танцевал! Арвен, все же, красавица, как же этому увальню Элессару повезло! Он не слушает ответного отцовского ворчания, будто вовсе не замечает, что эта тема Трандуилу неприятна. Он подхватывает отца под руку и волочет по коридору, до краев полный своим упоением, без умолку болтая об этой нелепой свадьбе… - Элессар закатил праздник почти на неделю! Сам не знаю, как мы все не перепились до полного непотребства. Меня спасала только охота с Элладаном и Элрохиром. Правда, Элрохир невероятный зануда и морализатор, но все же, здорово иметь брата, клянусь! О, владыка Элронд прислал тебе подарок! – мальчишка приосанивается и расцветает еще более лучезарной улыбкой, - меня, знаешь ли, чествовали, как героя! Владыка Элронд публично провозгласил тост в мою честь и сказал, что горд мною! Каково? Он говорит это с шутливым лукавством, но Трандуил безошибочно слышит: сын ждет его реакции… - Трандуил… Трандуил… - кто-то зовет его издали, но король не хочет отзываться. Пошли все к балрогам… Все равно все ложь. Никто, в сущности, никогда его не любил. Отец даже не подумал о нем, уходя в тот безумный, заведомо фатальный бой. Сын устал ждать его одобрения и с удовольствием принял его от Элронда. "Здорово иметь брата!"… Откуда ему знать? У него никогда не было братьев, а жена успела подарить ему лишь одного наследника, и тот не слишком привязан к отцу… И так всегда. Так во всем. У всех есть друзья и братья, сыновья и дочери, любовь и радость, а Трандуил – лесной затворник, отшельник, вдовец – только довольствуется огрызками… "Ненавижу", - вдруг с холодной определенностью понимает лихолесец, - "ненавижу Элронда. Все это его вина. Как вовремя я это понял… Он все равно для всех уже мертв. Осталось лишь довести дело до конца". И, стоило лишь этой мысли сгуститься из наполняющего голову тумана, как разум мгновенно прояснился, а слабость ушла, как печной чад в раскрытую дверь. Король распахнул глаза: лицо эльфинита нависало прямо над ним. Бледное, усталое. На лбу мазки золы, морщины у глаз, губы скорбно сжаты. Лицемер… А Элронд молчал, будто в издевку позволяя Трандуилу ощупать взглядом каждую черточку знакомого во всех подробностях, ненавистного лица, содрогаясь от почти упоительного отвращения. Как же он ничего не замечал столько лет? Ложь, высокомерие, снисходительность в каждой линии. Мразь… Эльфинит же вдруг склонился ниже и прошептал: - Трандуил. Ты ненавидишь меня, верно? Этот вопрос хлестнул лихолесца по лицу, как мокрое полотенце. И отчего-то тут же стало смешно. Каркающий смех опять проскреб и так саднящее горло, и Трандуил закашлялся. - Да, - без уверток ответил он, и глаза вспыхнули почти дурашливым безумием, - да, Элронд, старший и лучший брат мой… И, оказывается, уже давно. Я возненавидел тебя еще тогда, когда ты отправил мне отцовскую корону, словно ткнул лицом в то, как мало отец меня ценил… Когда ты не звал меня ни на советы, ни на празднества – ведь мое королевство так далеко... Сущий медвежий угол… Когда ты снисходил до моего сына, которому так явно не хватало отцовской руки… Как же давно я ненавижу тебя, полукровка, недоэльф, игрушечный майа. Моя ненависть уже терпче и слаще вина, так она выстояна, так зрела. А Элронд отчего-то улыбнулся. - Я тоже ненавижу тебя, Трандуил, - сказал он очень раздельно и значительно, - а ты, эгоистичная, самовлюбленная тварь, даже не дал себе ни разу труда понять, как виноват передо мной. Эльф… чистопородный, свободный от выбора, всегда знающий, кто он, и не забывающий мне об этом напомнить. Тебя не звали на советы? Да плевал ты на них! Богатый, как дракон, живущий в неприступной пуще, независимый ни от мира, ни от войны. Что ты вообще мог знать о моем бремени? О Кольце Вилья, навязанном мне в вечную кабалу. О долге, обязанности, вечной священной миссии быть оплотом силы против Тьмы, всегда и за все нести ответственность, всегда быть голосом разума среди воинственных варваров вроде тебя. Твой сын бессмертен, а я однажды утрачу дочь… И после всего этого ты еще и спас мне жизнь, чтоб унизить меня грузом вечной благодарности. Ты всегда был всем, чем не был я… Ярость, кислая, как изжога от дешевого вина, только что комом стоявшая в горле Трандуила, вдруг словно стекла ниже, обращаясь недоумением и обидой: - Что ты несешь? – в замешательстве пробормотал он, - я… я никогда и в мыслях не держал ничего подобного… Он осекся, бессмысленно глядя на Элронда, все также не сводящего с него внимательных глаз. Встряхнул головой, нахмурился: - Постой, - протянул он, - погоди… Элронд же едва заметно кивнул: - Вот именно, - и помог Трандуилу сесть. Несколько минут оба молчали потрясенные и обессиленные произошедшим, но вскоре лихолесец не выдержал: - Моргот знает, что такое, - проворчал он, - ты видел его? У меня отродясь не было такой омерзительной рожи. Леголаса он был немедленно одернул, услышав от него подобный речевой оборот, но сейчас у короля не было более выразительных слов. А Элронд обернулся, и Трандуил вдруг заметил, что глаза его лишены того выражения усталой покорности, что так сводила лихолесца с ума все последние дни. К нему снова было обращено лицо эльфинита: невыносимого сноба, прославленного миротворца и извечного хранителя традиций. - Да, брат, - спокойно пояснил он, - у тебя никогда не было такой рожи. А теперь подумай сам, откуда эта тварь могла взять подобный образ. Она же совсем тебя не знает. Трандуил до крови прикусил губу. - Эта тварь приняла мой облик. Значит, она собирается стать такой же моей подделкой, как была твоя. Но она не могла создать мой облик из ничего. Слезохлебы умеют создавать что угодно лишь из воспоминаний… С этими словами Трандуил резко обернулся к Элронду: - Это твои воспоминания? Таким ты помнишь меня, брат? Элронд не отвел глаз. Лишь горько усмехнулся в ответ. - Да, Трандуил. Таким ты прошел сквозь всю мою молодость. Красивый до отвращения, надменный до колотья в пальцах, равнодушный ко всем несчастьям, потрясающим Средиземье, готовый вмешиваться лишь в то, что приносило тебе выгоду, наделенный всем, чего ты не заслуживал и совершенно не умеющий этого ценить. Лихолесец молчал, почти осязая, как внутри расширяется гулкая дыра, темная и пугающая, как только что оборвавшийся кошмарный сон, тут же забытый и оставивший за собой лишь холодный пот и леденящее чувство несчастья. Зачем он все это узнал?.. Как теперь волочь это все за собой?.. - Неужели мы все эти века ненавидели друг друга, Элронд? – прошептал он, безотчетно надеясь, что все понял неправильно, и надсадный треск надломившегося мира – на самом деле просто ветка, ненароком попавшая в шестеренки привычных событий. А эльфинит вдруг усмехнулся, так тепло, так лукаво, будто только что разгадал шараду, над которой Трандуил бился без малого месяц: - Я всегда знал, что ты пустоголовый кичливый мальчишка. Брат, только любовь так многообразна и затейлива, что может прятаться веками. Ненависть – топорное чувство, и распознать ее в себе также просто, как несварение желудка. Лихолесец поморщился, потирая пальцами ноющий висок: - А я всегда знал, что ты библиотечная мышь. Элронд, у меня раскалывается голова, а в душу вылили ведро ледяных помоев. Обойдись хоть сейчас без своих блестящих метафор. Я не понимаю тебя, Моргот подери. Элронд же покачал головой: - Брат, еще час назад я бы поклялся, что нас натравливают друг на друга, выбирая среди всех наших воспоминаний лишь те, что причиняют нам боль и поднимают со дна былые обиды. Но что им за прок от того, что мы перережем друг другу глотки? Однако послушай… Пчела никогда не сможет по собственному разумению найти в кухне собаку, а акула не догадается, как разыскать оброненную в море метлу. Каждый находит лишь то, что умеет искать. Вот и Слезохлебы пытаются понять нас только через наши страдания, разочарования и потери. Они не знают нас любящими, счастливыми, благодарными, ведь попросту лишены нюха на эти чувства. Элронд умолк, отирая испарину с пылающего лица, блестящего в отблесках очага:  - Им никогда до конца не понять нас, а потому никогда не занять нашего места в мире. Мы раскусили их, Трандуил.