Отвергнутый рай

Владыке Кэрдану на долгом своем веку доводилось просыпаться, корчась от боли, умирая от страха, изнемогая от горя, а порой и сгорая от стыда. Но сегодня, открыв все еще мутные глаза и глядя в потолок, на котором дрожали зыбкие оранжевые круги от свечей, он ничего не ощутил. Равнодушно прислушавшись к себе, Кэрдан понял, что в теле ничего не болит, а душа будто вовсе отсутствует – так пусто, так гулко и зябко было внутри. Он помнил все, каждую минуту того страшного бала. Не помнил лишь, чем оборвалась та ночь, и сейчас с такой же равнодушной усталостью понимал: его план провалился. Его разоблачили и успели остановить, и независимо оттого, собственные ли подданные или же враги, которых от так опрометчиво собрал под своим кровом – исход один. Он потерпел поражение и, вероятнее всего, навсегда опозорил свое имя. А в комнате было тепло, слегка пахло дровами и едой, и откуда-то доносились приглушенные голоса, словно того вечера вовсе не случилось… - Горностай, - услышал он у самого уха и с трудом повернул голову: рядом на низкой скамье сидел Орикон, едва различимый в полутьме, - наконец-то, сколько можно валяться? - Брат, - прошелестел владыка, - слава Элберет… Что… случилось? - Лучшая из новостей – ты не успел ни наломать дров, ни погибнуть, - сообщил корабельщик в своем обычном сварливом тоне. Запнулся и добавил, - ты что ж творишь, старый осел? А если б мы не успели? Я тебе уже не мальчик – чуть что в седло вскакивать. Он что-то еще сердито бормотал, но Кэрдан протянул руку и стиснул ладонь друга непослушными пальцами. - Орикон, ради всех Валар, чем кончился этот ужасный бал? Мастер хмыкнул: - Да чем… Погреба пусты, ни вина приличного, ни окороков, ни пирожных. Не гости у тебя, а саранча. Цветы в парке все срезаны – принц Леголас расстарался, ему ж невдомек, что не все цветы на болоте сами растут. Зато ты у нас, как всегда, герой, общий любимец и папаша родной. Кэрдан нахмурился, пытаясь вместить в гудящую голову этот поток невообразимых новостей. - А та тварь, что напала на меня в сокровищнице? - Футы-нуты, напала… - проворчал корабельщик, - это ты на нее напал, позволь напомнить. Однако глаза Перворожденного полыхнули таким страданием, что мастер смягчился: - Тварь мертва, Горностай. Меня вовремя предупредили, и я привел помощь. Кэрдан приподнялся с оттоманки: - Ты привел помощь? О ком ты говоришь? И кто тебя предупредил? В голове начало проясняться, одновременно затеплилась тревога, и владыка вдруг заметил, что Орикон, как ни пытается выглядеть естественно, напряжен, а в глазах поблескивает решимость. - Какого балрога происходит? – Кэрдан пошарил по груди, обнаружил, что он уже без плаща, и тяжело поднялся, спуская ноги на пол. Орикон тут же встал со скамьи: - Не спеши, Горностай, ты едва пришел в себя, — это прозвучало не так с заботой, как с предупреждением, и владыка, нетвердо встав с оттоманки, двинулся к двери. Рванул начищенное кольцо – но дверь не поддалась, и Кэрдан обернулся. Орикон стоял на прежнем месте. - Я же попросил – не спеши, - мягко сказал он, показывая Кэрдану ключ, - мы здесь вдвоем, брат. Охрану я отправил ужинать. В городе объявлено, что ты нездоров, но ничего серьезного. А нам с тобой предстоит серьезный разговор, и на сей раз, клянусь, ты меня дослушаешь. Владыка замер у двери, стискивая зубы: - Уж не затеял ли ты государственный переворот, брат? – без обиняков спросил он, вдруг отчетливо понимая, что вовсе не удивился бы такому исходу дела. - Стар я, к новому монарху привыкать, - оскалился Орикон, - но на правах единственного, кого ты хотя бы иногда слушаешь, я не выпущу тебя из твоих покоев, пока ты не прекратишь упрямиться и не выслушаешь кого-то еще, кроме своей невозможной гордыни. Кэрдан растерянно покачал головой: - При чем тут гордыня, Орикон? Да если бы я узнал, что весь этот кошмар закончится, стоит мне надеть матросские шаровары и пойти драить палубы – я б завербовался на любой облезлый рыболовный ушат еще до обеда. Но я мечусь по кругу, бьюсь лбом в стены, принимаю одно ужасное решение за другим и все больше запутываюсь. А сейчас… - В этом все и дело! – рявкнул Орикон, - хватит метаться, Горностай! Хватит считать, что судьба Средиземья – только твоя забота! Мы все живем на этой земле и все за нее умираем! Слушай и не перебивай. Сейчас в этом дворце собрались почти все, кто уцелел после попыток противостоять тебе. И я прошу тебя: отбрось свои вековые предрассудки. Все они немало вынесли по твоей милости и как минимум заслуживают, чтоб ты потрудился их понять! Кэрдан молчал, только побелевшие крылья носа выдавали смятение. А потом медленно кивнул: - Не такой уж я самодур, брат. Отпирай дверь. Орикон еще секунду поколебался, метнул в монарха предупреждающий взгляд и щёлкнул замком. *** В библиотеку Кэрдан входил со странным чувством – впервые это любимое им, уютное место казалось ему едва ли не залом суда. Ставни были прикрыты, отрезая тишину комнаты от полуденного шума и зноя, и несколько фигур, одновременно поднявшиеся из кресел королю навстречу, в первый миг показались ему незнакомыми. Но ближайший силуэт тут же отвесил поклон: - Владыка, я рад снова видеть тебя в добром здравии. - Леголас, - Кэрдан рассеянно провел ладонью по плечу принца, - любезен, как всегда. Хотя, клянусь, я понял бы, пожелай ты мне подольше насладиться мигренью. А ястребиные янтарные глаза посерьезнели, и улыбка в них померкла: - Старейший, в этой комнате нет никого, кто ненавидел бы тебя, даю слово. Для того, чтоб мы все собрались вместе, понадобилась череда ужасных событий. Не пора ли наконец покончить со старыми счетами? Меж тем за спиной принца Орикон зажег шандал, и Кэрдан встретился взглядом с Дэриаром. После секундной паузы тот поклонился: - Милорд… - но Кэрдан понял смысл этой заминки: при последней встрече он безапелляционно дал моряку понять, что более не считает его своим подданным. - Добро пожаловать домой, кормчий, - без колебаний ответил он и перевел глаза за плечо Дэриара, вдруг застывая на месте. У погасшего камина стояла невысокая, худая девица в неприметном темном платье. Она неотрывно смотрела на владыку, стискивая в руках совершенно неуместную потертую треуголку. В повисшей тишине Кэрдан двинулся вперед, на ходу беря со стола шандал. Приблизился к девице и вынул треуголку из ее пальцев. Вскинул шандал выше, и пламя свечей ярко озарило невзрачное лицо. - Я подарил ее Берсару в день, когда сделал кормчим, - глухо проговорил монарх, - там, внутри, была надпись. - "От владыки Линдона владыке моря", - процитировала девица, - она там есть и сейчас. Только поверх нашита лента. Бледнея, Кэрдан приблизил шандал, едва не опаляя девице волосы: - Элберет милосердная, как же ты на него похожа… - пробормотал он, - клянусь, я узнал бы в тебе его дочь даже в ярмарочной толчее. - Ты не узнал меня, даже когда в этой самой библиотеке я валялась у тебя в ногах, умоляя не соваться в море, - в голосе девицы не было ни капли яда. Кэрдан же окаменел, растерянно глядя в серые глаза, такие знакомые, такие привычные и родные, словно не было этих четырех сотен лет. - Это невозможно, - отрубил он резче, чем хотел, - это немыслимо. Эта самозванка леди Артанис… - Была слишком красива, чтоб быть мной, - усмехнулась девица, - да еще покончила с собой у вас на глазах. Я знаю свое дело, милорд, - в ее голосе звякнул металл, - не зря же я зовусь Зеркальщиком, лучшей лгуньей в Средиземье и самым надежным оружием "Береговой стражи". Шандал опасно качнулся в монаршей руке, со свечей посыпался град восковых капель, и Кэрдан с грохотом поставил его на каминную доску. - Ты знал, Орикон? – после короткой паузы спросил он, не оборачиваясь, - ты все это время знал, кто такой Зеркальщик? Корабельщик не ответил, но владыка и не ждал пояснений. Еще немного постояв на месте, он схватил с камина колокольчик, и по библиотеке разнесся нервический трезвон. - Подайте вина, - бросил он вбежавшему лакею, - и чтоб никто не беспокоил, разве что на город будет атака. Отступив от камина, Старейший рухнул в кресло: - Я больше не вынесу этих морготовых тайн, - проговорил он, - прошу вас всех, садитесь. К балрогам любую неловкость, к балрогам титулы. Я должен узнать все, от чего так изобретательно отворачивался веками. Он посмотрел в глаза Дэриару, затем взглянул на Мисси: - И я понимаю, как мало у вас обоих причин полагаться на мою терпимость. Извольте. Кэрдан подтянул к себе стопу бумаги и чернильницу – они стояли в библиотеке на всех столах. Быстро набросал несколько строк, подписал, наклонил свечу, оттиснул гербовый перстень в капле воска и помахал листом в воздухе, чтоб подсохли чернила: - Этим документом я обязуюсь не преследовать ни одного из вас и никого, кто содействовал вам, по законам Линдона, чего бы ни услышал в нашей беседе. И признаю любые ваши действия стоящими вне моей власти и относящимися к общему благу Средиземья и населяющих его народов. Орикон, Леголас, поставьте свидетельские подписи. Покончив с формальностями, владыка тяжко вздохнул и обратился к Мисси: - Все, что я знаю о судьбе Берсара после его изгнания – это то, что он отправился в Пеларгир и женился. Мисси пригубила вино: - Да, милорд. Моя мать была дочерью владельца оружейной лавки. Черты лица ее смягчились, и в глазах проступила задумчивость: - Мое детство было ничем не примечательно. Отец нанимался на суда, помогал деду в торговых делах, словом, мы не бедствовали. Разве что матушка была слаба здоровьем. Вероятно, мое рождение не пошло ей на пользу… Я старалась не добавлять матери хлопот, а потому слыла тогда тихоней и трусихой, но таких многим нравится опекать, и у меня хватало друзей среди соседской детворы. Все изменилось, когда мне было пятнадцать. Уж не знаю, откуда ветер подул, но слухи всегда найдут, в какую щель просочиться. В нашем предместье стало известно, что эльфийский моряк Берсар, всеобщий приятель и любимец, на самом деле был изгнан из Митлонда за измену престолу и диверсию на флоте… В один день из почтенного дома мы превратились в странноватую и ненадежную семейку. Нет, мы не стали изгоями, и остракизму нас никто не подверг. Разногласия отца с тобой, милорд вообще мало кого интересовали – людям мало дела как до эльфийских придворных дрязг, так и до Валинора. Но репутация поджигателя судов в Пеларгире сродни клейму каторжника. Ни один уважаемый кормчий или судовладелец не наймет моряка, за которым известен подобный грех. Дела отца пошатнулись, более того, лавка деда тоже потерпела убытки – гондорцы невероятно падки на сплетню и любят козырнуть принципиальностью. Дети же быстро перенимают пример взрослых, и те, кто вчера охотно защищали меня и звали играть, начали меня сторониться, а то и дразнить "дочерью красного петуха" и намекать, что меня опасно пускать в дом. Это были гадкие дни… Я и не думала спросить отца, правда ли то, что о нем говорят. Отец был для меня непогрешим, я готова была верить в заговор целого мира против него одного, но не в его вину. И я изнемогала от злости на пасквилянтов и собственного бессилия, пока однажды в пылу ссоры с соседским сыном не разревелась и не спросила, откуда вообще он может знать что-то о моем отце, если ни он сам, ни его папаша даже слово "Митлонд" правильно не напишут. Он фыркнул и сказал: "Да это все знают, дура. В порту об этом все говорят". Мисси сделала паузу, покусывая губы. В библиотеке замерла стеклянная тишина. А Зеркальщик залпом допил вино и продолжил: - Эта фраза многое мне объяснила. Я узнала главное правило: истина никому не нужна, все определяют слухи. В тот же день я отправилась в гости к деду, под пустячным предлогом влезла на чердак и покопалась в сундуках с барахлом, для которого дедушка стал излишне тучен. Мисси усмехнулась с нескрываемой ностальгией: - Не буду останавливаться на деталях. На следующий вечер в портовой таверне объявился старомодно, но с претензией одетый мальчуган-эльф "прямо из Митлонда". Он оказался сплетником и болтуном, но тут же завел уйму приятелей, потому что охотно угощал вином, был невероятно осведомлен о линдонских новостях, а вдобавок рассказывал их так паскудно и злоязыко, что сразу показался честнейшим парнем. Никто так и не понял, как речь зашла о Берсаре, но эльф вдруг очень развеселился и спросил, действительно ли этот простак сидит в Пеларгире вместо того, чтоб вернуться на родину и принять все полагающиеся ему привилегии. Дескать, Берсара подставили, и все давно об этом знают, понеже настоящий поджигатель давно пойман и казнен, а его величество Кэрдан Корабел безуспешно ищет бывшего кормчего, чтоб извиниться. И знаешь, милорд… - Мисси без улыбки посмотрела Кэрдану в глаза, - этому вруну тут же поверили. Если бы он стыдил своих собутыльников и убеждал их, что Берсар – честный эльф, а уж его семья и вовсе ни в чем не виновата – ему бы плюнули в лицо и вышвырнули из таверны. Но он облил грязью и тебя, и Берсара, выставив тебя недалеким самодуром, а кормчего – слабаком и чистоплюем, который похоронил себя в Гондоре и терпит пренебрежение провинциальных кумушек, потому что с горя слазил одной из них под подол, а с дитем ее бросить принципы не позволяют. Лицо Мисси дрогнуло злой гримасой. - Слышал бы ты, владыка, как все хохотали… Какие отпускали шуточки… А уже назавтра отца позвали на целый сезон на один из крупнейших торговых кораблей, а к матери пришла в гости соседка, принесла для меня в подарок отрез кисеи на платье и сказала, что ее муж вчера выпорол обоих сыновей за насмешки надо мной. Не прошло двух недель, как все прежние слухи о нашей семье ушли в песок, и повторять их стало дурным тоном. А вскоре до отца дошло и имя его неожиданного заступника. "Противный такой прощелыга и редкий пошляк, но понятно же, что правду говорит. Имя еще такое дурацкое… А, вот. Вист". Мисси снова на минуту замолкла, словно заново переживая те далекие дни. - Это было моим вторым рождением, - проговорила она, глядя в полутьму библиотеки, - в тот день я впервые открыла в себе не только талант к притворству, но и волшебное чувство чужой личины, под которой можно говорить и делать то, на что никогда не решишься в собственной шкуре. Отец так никогда и не узнал, кем был этот болван Вист. Много лет мы жили спокойно и бестревожно. Мама учила меня шить и вести хозяйство, тихо сокрушаясь, что я не хочу замуж. Она почему-то отказывалась замечать мою невзрачность. А я меж тем уже не могла без своей маленькой игры в других людей. Мне понравилось наряжаться то зеленщицей, то трубочистом, то рассыльным. У моей игры не было никакой цели – меня она просто приводила в азарт. Тогда я по-настоящему оценила свое блеклое лицо, которое так огорчало меня прежде. Я вдруг поняла, что моя некрасивость – это не безобразие. Это безликость, бесцветность, которая дает море возможностей. Уродливое лицо запомнить еще легче, чем красивое, а мое толком не имеет примет. Чистый холст, на котором можно изобразить что угодно… Мисси запнулась, будто поток воспоминаний ткнулся в преграду. И вдруг оставила свое плавное повествование, полное тепла и красок, и заговорила сухо и отрывисто, словно ступив босыми ногами на каменистый берег и одновременно желая как можно скорее его пройти, и не будучи в силах ринуться бегом по ранящим каменным граням: - Дальше… все было, как во всех смешанных семьях. Умерли дед и бабушка. Мама начала стареть. А еще начали стареть те, кто рос вместе со мной. Я замерла в своей эльфийской юности, пока подруги моего детства обзаводились внуками. Отец стал выглядеть сыном собственной жены. И время шло все быстрее, и отец не успевал лечить все новые мамины недуги, и мы оба понимали, что конец близок. Мне было восемьдесят два, когда мамы не стало, а на похоронах соседи издевательски часто повторяли, что она прожила долгую жизнь. Сто три года, Элберет милосердная… После маминой смерти отец неделю беспробудно пил, а потом заперся со мной в кабинете и рассказал мне, что все эти годы состоял в организации "Береговая стража", что теперь, когда он овдовел, а я совсем взрослая, он полностью посвятит себя ей, что он взялся за важное и опасное задание и уезжает в Умбар. А я могу остаться в нашем доме или продать его, забрать все дедовское наследство и строить жизнь так, как захочу. Еще две недели спустя мы продали дом и вместе отправились в цитадель корсаров… Кэрдан так и не притронулся к вину. Закаменевший в кресле Леголас не чувствовал, как до нытья сжаты его челюсти. Орикон молча смотрел куда-то в угол. В темноте поблескивала серьга Дэриара, слившегося с тишиной. А Мисси рассказывала все также сухо и бесстрастно. Умбар, где кормчий-эльф и его дочь были отбросами, ненужными своей расе, но и среди людей вынужденные ютиться на самом дне… Внезапное разоблачение Берсара и его чудовищная смерть прямо на глазах у дочери… Грубые руки Серебряного Логана, волокущие избитую эльфийку с изорванном рубище по коридорам форта, грохот двери, отсекающей каземат от глаз охраны, и тут же губернатор прижимает Мисси к груди и шепчет на Квенья: "Ну, все, милая, все позади. Несчастная моя девочка… Прости, родная, это моя вина, я не предусмотрел, что может случиться такая трагедия. Я был уверен, что Берсара доставят в форт. Элберет милосердная, какой страшный день…". А Мисси, отчего-то почти не удивленная, рыдает и рыдает в объятиях Ристиона, пока не теряет сознание от боли и пережитого потрясения. Две недели спустя оправившуюся от побоев и душевно совершенно раздавленную Мисси Ристион ночью везет за пределы Умбара. В уединенной бухте меж скал ждет ялик, в котором сидит молодой эльф с теплыми карими глазами. Ристион, не выпуская девушку из объятий, подводит ее к самому берегу: - Мелисса, дитя мое. Это Орнус, его отец был лучшим другом моим и Берсара. Он отвезет тебя на свой корабль и доставит в Митлонд. Хватит, это не твоя война, и наш выбор не должен еще больше искалечить ваши жизни. Езжай на родину и живи наконец так, как заслуживаешь. Среди своих, в безопасности и любви. Моя сестра уже ждет, она примет тебя, как родную дочь. - Я не смогу, - шепчет Мисси, - я не смогу, дядюшка Ристион. Я вся грязная… мерзкая… внутри и снаружи. Я никогда не забуду. Но Орнус легко шагает из ялика на песок и подхватывает Мисси на руки: - Сможешь, милая, - говорит он очень мягко, - есть у нас на судне чародей – он любые душевные вывихи лечит, поверь на слово. Мы еще до Линдона не доберемся – а у тебя снова глаза заблестят, клянусь! Вот увидишь, года не пройдет – уже замуж выйдешь за отличного парня и будешь жить счастливо еще прорву веков! Он плел еще какую-то ласковую чепуху, шагая по воде к ялику, и фигура Ристиона таяла в ночи, и Мисси устало замолкла, прильнув к его плечу. А из тьмы едва различимо проступали очертания корабля… - Той же ночью я встретилась с Вестаром, - тон Мисси неуловимо потеплел, - и я узнала, что он может излечить меня от моих душевных скорбей. Я была в невероятном волнении, я ждала этого, как величайшего чуда, но он отчего-то все тянул и говорил мне, что я пожалею, если поспешу. Сначала я умоляла его о милосердии и клялась, что больше не вынесу этих воспоминаний. Потом отчаянно сердилась и упрекала его в жестокости. Потом, каюсь, попыталась броситься за борт – не так для того, чтоб умереть, как для того, чтоб Вестару стало стыдно. Но Орнус был начеку – он, оказывается, ожидал чего-то подобного. В ту ночь мы с ним страшно поссорились, орали как портовые докеры и едва не подрались. Устав скандалить, мы до утра просидели в его каюте. Я впервые в жизни крепко напилась, а Орнус рассказал мне о заговоре, из-за которого был изгнан мой отец… *** Над ночным морем стоял мертвый штиль, и "Мельдо" замер на зеркальной морской глади, только сигнальный фонарь отражался в воде, да фигура вахтенного нахохленной вороной темнела на баке. В каюте кормчего горел шандал, и Мисси съежилась в кресле, утирая заплаканные злые глаза и шмыгая покрасневшим носом. Орнус шагал взад вперед, настолько явно клокоча гневом, что тот, казалось, окутывал его душным облаком. - Хватит реветь! – рявкнул он, оборачиваясь, - слышишь, милашка, не у тебя одной в жизни все наперекосяк! И ничего, живут как-то некоторые, тлеют понемножку! - Но ты обещал! – взвизгнула Мисси в ответ, - еще там, на берегу! - Я не отказываюсь от своих слов! Я только прошу, не спеши! Подумай, от всех ли воспоминаний ты хочешь избавиться! - Подумай? – яда в голосе Мисси хватило бы на целый сад белладонны, - я несколько лет прожила в сучьем Умбаре. Ты хоть раз был там, кормчий? Тебя называли эльфийской шлюхой? Предлагали полбутылки самогона за девственность? Нет? Вот и помолчи. Потом моего отца разрубили топорами на куски у меня на глазах. А мне отрезали уши, избили и собирались насиловать. Поверь, если бы дошло до дела, они остановились бы только поняв, что я мертва. И я не уверена, что это сразу бы заметили. Ты все еще хочешь предложить мне "подумать"? В каюте стало тихо. Орнус стоял, молча глядя Мисси в глаза, а потом в два шага преодолел расстояние меж ними, вздернул из кресла и обнял до хруста в ребрах. - Эру Милосердный, - проворчал он, сжимая девушку так, словно пытаясь вплавить в себя самого, - да все я знаю, Мисси, милая моя. Я знаю, что это за дыра. Мой брат был там в плену, и я не смог дослушать и половину его рассказов. Но Мисси… Он замолчал, слившись с ней в объятии, а потом осторожно опустил обратно в кресло и сел у ее ног. - Ты знаешь, кем был твой отец? – словно бы невпопад спросил он. - Митлондским торговым кормчим, - пожала плечами девушка. Костедробильные объятия Орнуса оставили колотье в плечах и легкую одышку, но отчего-то вытопили внутри какой-то особенно невыносимый ледяной обломок. - Не только, - покачал головой моряк, - он был фаворитом владыки Кэрдана, придворным герольдом и Рыцарем Совы. Пользуясь тем, что сума герольда не подлежит досмотру, он хранил в ней множество бумаг, где собрал все, что смог узнать о Слезохлебах, их природе и особенностях, все доказательства грозящей Средиземью опасности и еще множество важнейших документов. Он был уверен, что Кэрдан не поверил ему из-за того, что он явился во дворец сразу с корабля, закатил ужасную сцену и вел себя, как сумасшедший. Он надеялся испросить у владыки новой аудиенции и поговорить с ним спокойно, взвешенно, представить собранные документы и все же переубедить. Старейший не мог не поверить своему лучшему кормчему и близкому другу… Но Берсар не успел. Он сжег эскадру, предстал перед судом и ушел в изгнание, неся под ребрами пережженный печатью герб Совы. А сума исчезла. Ее искали несколько месяцев, но все было бесплодно, и в итоге герб сменили и заказали новую суму. Орнус глубоко вздохнул, словно собираясь одним махом выпить крепчайший перцовый настой, и продолжил: - Я всегда был домашним мальчуганом. Отлично умел вести бюджет, следить за погодой, помогать отцу с бухгалтерией и называть старшего брата потным мужланом. Он ведь был не чета мне… Терпеть не мог бумажной работы, бранился площадным лаем, был крепок, просолен морем, подкопчен солнцем, груб, жесток, циничен и до омерзения мужественен. Нас всегда сравнивали, я это знал. И если меня всегда одобряли – то Дэриаром восхищались. Я даже не завидовал ему, просто знал, что он другой. Что он может то, чего никогда не смогу я: жить настоящую жизнь, полную риска и опасностей, принимать сложные решения, отвечать за множество судеб. А однажды я искал в отцовских бумагах какой-то важный документ – все перерыл и уже опасался, что по ошибке сжег его вместе с прочим бумажным хламом, и что отец непременно учинит мне разнос. Потому я принялся искать во всех возможных местах, добрался до тайника с долговыми расписками, но так и не нашел ту чертову бумажку. Зато нашел суму герольда. Ту самую, об утрате которой было столько слухов. Разумеется, я не удержался и вскрыл ее. Так я узнал о заговоре. Мой отец скрыл суму со всеми подготовленными Берсаром записями и доказательствами. В отличие от Берсара, он не верил, что Кэрдан изменит своим убеждениям. Я должен был промолчать, положить суму на место и никогда не упоминать о раскрытой мною тайне. Но в тот момент мне, юному идиоту, показалось, что у меня появился единственный в жизни шанс всего однажды поступить, как Дэриар. Не быть сдержанным и разумным, не делать так, как заведено, а самому взяться за вожжи и повернуть судьбу туда, куда следует. В тот момент я был уверен, что точно знаю, как нужно поступить. Владыка не поверит своим вассалам, но не сможет просто отмахнуться от другого короля. И я решил, что нужно привлечь в союзницы Гададриэль: прославленная пророчица, мудрейшая из владык, она непременно сумеет убедить Кэрдана. На следующий день, воспользовавшись отлучкой отца, я взял суму и отправился в путь. Сутки спустя меня застигла буря, мой конь сорвался в разлившуюся реку, и я бы непременно погиб, если бы меня не спасли рабочие с верфи, возвращавшиеся из Шира. По невозможному и глупейшему совпадению, когда меня привезли на верфи, у мастера Орикона гостил сам Кэрдан. Очнувшись через несколько дней, я узнал, что мой отец погиб в том же самом шторме, возвращаясь из торговой поездки. Владыка Кэрдан был очень милостив ко мне и брату – он окружил нас поистине отеческой заботой. Но я-то знал: он нашел суму при мне. И, раз я не услышал ни слова обвинения, значит, отец взял вину на себя, а владыка был столь добр, что не предал дело огласке и лично казнил его, избавив нас с братом от позорного клейма сыновей изменника. Орнус на миг прикрыл глаза, полыхнувшие таким страданием, что у Мисси нехорошо зашлось сердце. Но тут же продолжил: - Исправить я ничего не мог. Вина выедала меня изнутри день за днем. И я сделал самую малодушную из всех глупостей: решил уйти на Запад… *** Мисси встала и подошла к окну, глядя в щель меж ставень. Обернулась и скомканно закончила: - Вскоре Орнус уже был членом "Береговой стражи". Он сохранил все воспоминания до единого. После ночи нашего тяжелого разговора я думала не больше суток и последовала его примеру. За прошедшие годы я стала Зеркальщиком и лучшим палачом Слезохлебов во всей "Страже", хотя это далеко не лишь моя заслуга. Десять лет назад я все же набралась смелости и вернулась в Умбар. Остальное вы знаете. Дэриар, на протяжении всего рассказа хранивший глухое и тяжелое молчание, вскочил: - Постой, Мелисса, ты не можешь сейчас просто умолкнуть! Мой брат жив! И, Моргот подери, это за ним я в действительности гонялся все это время, пока искал виноватых от Умбара до Осгилиата! Да что же с ним случилось, во имя всех звезд? Как этот сухопутный мечтатель угодил в "Береговую стражу"? Мисси же в ответ покачала головой: - Есть рассказы, которые нужно слушать лишь из первых рук, Адмирал. Дэриар замолчал, словно от удара по губам, и вдруг добавил дрогнувшим голосом: - Он… Он где-то рядом? Он… согласится увидеться со мной? Глаза Мисси едва заметно улыбнулись: - Я не ответчица за своего кормчего, Адмирал. Но за своего друга, пожалуй, поручусь без раздумий. - Дела семейные подождут, - Кэрдан тяжело поднялся из кресла, - Мелисса, нам с тобой о многом следует поговорить наедине. Сейчас мне не удается вместить все услышанное, но видит Эру, нам предстоит объясниться. Не хмурься. Я тебе не сюзерен, и это моя вина. Но это я стал причиной твоих бед – и это моя ответственность. Но сейчас, ради Элберет, скажи – как ты выжила, бросившись в ту ночь за борт прямо на наших глазах? Мисси несколько секунд помолчала. - Вестар, - сухо пояснила она, - он… очень особенный член нашей команды и… легко договаривается с морем, если нужно. Нет, - мягко повысила она голос, предупреждая вопросы, - здесь я отвечаю только за свои тайны. Не обессудь, милорд. Повинуясь случайному ощущению, она обернулась и встретилась взглядом с доселе молчавшим Леголасом. - Ты все еще сердишься на меня, мастер Бервир? – ее голос потеплел. - За что мне сердиться? – принц задумчиво смотрел Мисси в лицо, будто все еще ища знакомые черты. - За мою ложь… За ядовитую иглу… За насмешки на площади… За уродливую сцену моей неслучившейся смерти, которая наверняка еще долго тебя мучила. А Леголас вдруг улыбнулся с самым сердечным лукавством: - Сколько у нас общих воспоминаний, сударыня! – и тут же посерьезнел, - я лгал тебе не меньше. И сейчас, глядя на тебя, мне хочется провалиться до самого подвала. Ведь это я поил тебя до беспамятства, оглушил тебя, грозил тебе пытками. Ударил тебя по лицу. Бросил умирать на равнинах. Мало поводов для гордости, что и говорить. Мисси же в ответ польщенно усмехнулась, и из прищуренных глаз вдруг снова глянул Вист: - Я был хорош, мастер Бервир, - протянул знакомый хрипловатый босяцкий фальцет, - старичину Виста еще никто ни разу не раскусил, даже старый хрыч Сиверс. Куда уж вам, голубой кровушке. И тут же, на глазах потрясенных эльфов, лицо ее снова будто пошло рябью, сбрасывая нахальную личину трактирного картежника. Слегка развернулись плечи, усмешливые губы сжались надменной чертой, чуть осели веки, пригасив лукавый огонек в глазах, тут же сменившийся холодноватой приветливостью, и подбородок приподнялся на неуловимые полтора дюйма, придав посадке головы то утонченное высокомерие, которое никогда не спутать с плебейской кичливостью. - Мы с юным Вистом были близки, даже дружны, несмотря на разницу положений, - проговорил завораживающе-глубокий голос, - меня огорчали его опасные делишки, но в одном он прав: никто и ни разу не сумел сорвать его маску. А посему ваше смущение понятно и трогательно, принц, но лишено оснований. Вист гордился вашей дружбой, я знаю. И право, - верхняя губа дрогнула сдержанной улыбкой, - он не раз напрашивался на трепку… "Его зовут Зеркальщик, - пронеслось в памяти Леголаса, - сволочной тип, скользкий, как моллюск. Молодой, хладнокровный, любезный. Дорого одевается, говорит изящно, не бранится. Сучья жила…". - Это невероятно, - пробормотал он, - но Элберет ради, Мисси, почему ты предпочла остаться там, на равнине, и не позволила тебе помочь? - Я была не одна, - пояснила девушка, - тебя нужно было спасти с колеса и вытащить из Умбара, и мы знали, что это может плохо для меня кончиться. Потому нас уже ждали. По плану, Вист должен был распрощаться с тобой на равнине и скрыться в горном кряже, но меня подстрелили. Мне нужно было отделаться от тебя до того, пока меня подберут наши парни и, соответственно, не потерять сознание до тех пор. Я не могла допустить, чтоб ты столкнулся с членами "Стражи". - Вы настолько мне не доверяли? – горько усмехнулся Леголас. - Если бы вы встретились, - терпеливо пояснила Мисси, - тебе пришлось бы все рассказать – и тогда ты мог бы решить примкнуть к нам, или же лишить тебя воспоминаний. Но ты был нужнее в Митлонде и в здравой памяти. Несмотря на наши столкновения, ты много успел узнать и правильно оценить. Я очень надеялась, что ты – иноземный принц, отважный шпион и достойный вельможа – сможешь то, что не смог мой отец. Что владыка выслушает тебя и услышит. Для того я и ринулась в Пеларгир, едва отойдя от ран. Мне нужно было успеть втереться в доверие владыке Элронду и попасть к Митлондскому двору, чтоб подкрепить рассказ принца Леголаса. Но все опять пошло кувырком… - Вот, почему ты была так бледна и изнурена, - пробормотал Дэриар, а Мисси ухмыльнулась: - Кровопотеря придала моей обычной бледности аристократизм. Все к лучшему, Адмирал. Хотя Орнус кудахтал надо мной трое суток, словно родная бабушка. - Он всегда был наседкой и паникером, - проворчал кормчий. - Послушайте, молодежь, все это до мелькоровых колик мило, но воспоминания мусолить – это наше с Горностаем дело, а вы до этой забавы еще годами не вышли. Орикон вынырнул из темноты, будто нетопырь, и распахнул ставни, впуская послеполуденную жару и длинные лучи солнца, уже начавшего клониться к горизонту. Свежий воздух ворвался в библиотеку, разбавляя густой бульон свечного чада, винных паров и накаленных чувств. - С этой плутовкой каждому из вас говорить-не переговорить, в ней же народу напихано, как икры в треску. Я сам, на нее глядя, не всегда помню, то ли берсаровой девчушке хочу теплый плащ купить, то ли карманнику уши надрать. Так что подождут ваши откровения. Он обернулся к Мисси: - Нам нужен общий военный совет, резвушка. Без тайн, интриг, недоговорок. Если нам не хватит ума объединиться сейчас, после всех случившихся трагедий – мы не заслуживаем этой земли. - Я позабочусь об этом, - кивнул Зеркальщик, - только место выберем мы сами. - Я приду туда, куда скажете, - сухо отрезал Кэрдан, - но мне нужно твое честное слово и клятва памятью Берсара, что на совете будет тот, кто называет себя Хозяином. И в качестве жеста нашего взаимного доверия, не раскроешь ли нам наконец его личность? Мисси пожала плечами: - Но это же очевидно. Повисла короткая тишина, и Орикон усмехнулся: - Ну право, Горностай. Кто тысячелетиями хранил твои берега? И это твоя благодарность? Я Хозяин, Кэрдан. Я.