Уйдёшь до первых поездов

Звонок застаёт Сехуна врасплох. Он оцепенело поднимает взгляд на часы на стене, затем смотрит на свою работу. - Ты идёшь? - обращается к Сехуну Бэкхён, небрежно забрасывая ручку в рюкзак. - Да, - тихо говорит Сехун и закрывает тетрадь, с трепетом поглаживая обложку. Он кладёт её на стол преподавателя по пути из аудитории, оглядывается, словно с просьбой о том, чтобы с ней хорошо обошлись. В этой тетради самое сокровенное, то, о чём Сехун никому не рассказывал и никому никогда не расскажет. Наверное, глупо было писать об этом сегодня, но Чанёль - единственное, о чём Сехун может думать, ему трудно переключиться. Перестать думать о Чанёле - то же, что и перепрыгнуть из одного поезда в несущийся мимо другой... невозможно. Да, Сехун обещал себе, что никакого больше Чанёля, обещал себе много раз, но временами обманывать себя так сладко, приятно до одури. Бэкхён шагает рядом, уже не обращая внимания на странное поведение Сехуна, ставшее привычным. Как ни удивительно это самому Бэкхёну, с расспросами он не лезет, надеясь, что как-нибудь за рюмочкой соджу в закусочной Сехун сам всё расскажет, расколется, выложит всё как на духу. Бэкхён догадывается о том, что у Сехуна скорее всего появился кто-то, но, похоже, там всё не так просто, это не просто интрижка, не просто попытка развлечься и скрасить свою жизнь отношениями, регулярным сексом или чем-то ещё. "Ты помнишь день нашей встречи?" - не замечая никого вокруг, Сехун петляет среди посторонних, наводнивших университетские коридоры. В "кому" отпечатано "Чанёль", а отправить сообщение труднее, чем казалось. К чему Чанёлю помнить такие глупости? Сехун останавливается посреди коридора, потому что ему тяжело. Ему так трудно нести груз собственной памяти, и те отношения, которых у них нет, кажутся Сехуну непосильной ношей. Между ними ничего нет, тогда почему так тяжело? Кто-то случайно толкает Сехуна, пробегая мимо, и палец отправляет сообщение адресату. Отчет о доставке приходит практически сразу. "Я помню всё" - получает сообщение Сехун, ещё не успев дойти до нужной аудитории. Слишком быстро. - "Осенняя меланхолия?" От этого сообщения за версту несёт издевкой, и Сехун закатывает глаза. Что ж, он сам говорил Чанёлю, что всякие такие настроения ему непонятны. "Просто спросил." - Сехун ставит точку, хотя долю секунды назад пальцы как ошалелые летали по сенсорному дисплею. Никогда ещё Сехун с Чанёлем не переписывался, а это, оказывается, приятно. Приятнее только разговаривать с ним вживую, перекатывать звук его голоса на языке как мятный леденец, наблюдать за его движениями, подстраивать своё дыхание под его вдохи и выдохи. "А я подумал, что ты скучаешь" Сехун скользит вниз по стене, и его нисколько не заботит, что перемена уже закончилась. Он сидит на полу в опустелом коридоре и внимательно смотрит на сообщение, вчитывается в него ещё и ещё, проваливаясь в чёрную дыру точки в конце предложения. "Скучаю. Очень" - печатает он в ответ, затем легко ударяет затылком в стену позади, чтобы как-то привести себя в чувство. Он писать этого не должен, это ведь не по правилам. Не по придуманным ими самими правилам, глупым и бессмысленным, но Сехун не может проиграть. Он так боится показать свою слабость, свою излишнюю привязанность с признаками хронической помешанности. Он не хочет слышать отказа в ответ, так что лучше уж так. В этот раз он не проиграет, хотя и радости от выигрыша никакой. "Не болтай ерунды. Не пиши мне, я на занятиях." - отправляет Сехун, но на лекцию не торопится, кажется, для него учёба на сегодня закончена, нет для этого ни настроения, ни душевных сил. Лежать на кровати в позе креветки и думать о Чанёле куда увлекательнее. Сехун ненавидит себя и любит Чанёля, хотя должно быть наоборот. Он ненавидит себя за слабость и любит Чанёля за то, что он единственный, кто пробуждает в нём эту слабость. Дома Сехуна никто не ждёт, не встречает. Хорошо бы завести собаку или кошку, но на это у Сехуна нет ни времени, ни должного чувства ответственности. За обедом Сехуну звонит Седжун-хён с расспросами о насущном, которые с каждым разом кажутся Сехуну всё бесполезнее. - Мама все ещё обижена на меня? - за тот памятный разговор с матерью Сехуну до сих пор стыдно, и он по-прежнему не понимает, что нашло на него тогда. Брат отвечает утвердительно и просит Сехуна заехать к домашним как-нибудь на выходных. - На выходных я занят… - На выходных ты всегда занят, – прыскает хён недоверчиво. – Что за дела? - А что? Я правда занят, – отвечает Сехун, отправляя в рот последнюю на сегодня ложку. - Ты даже ради мамы не можешь освободиться, что ты вообще за сын? – плохой сын, неважный друг, но, по словам Чанёля, отличный любовник. - Я постараюсь выбраться к ним на каникулах, – говорит Сехун как можно убедительнее и после прощания кладёт трубку. Остаток дня он и правда проводит на кровати, просто лежит, даже музыку не включает. Телефон покоится на соседней подушке, и Сехун не сводит глаз с тёмного дисплея в оцепеняющей сердечную мышцу надежде, что кто-нибудь позвонит, кто-нибудь напишет. Кто-нибудь… Чанёль звонил Сехуну всего лишь раз, на следующий день после их знакомства, точнее на следующее утро. На часах было чуть больше десяти утра, Сехун кемарил в кресле, прижав руки ближе к телу, потому что от подлокотников локти начинало саднить. - Привет. Я просто хотел проверить, твой ли это номер, – на дисплее уровень сигнала в два деления, и Сехун с трудом разбирает слова Чанёля в треске и посторонних шумах. -Так вот, значит, какого ты обо мне мнения, – отвечает Сехун, прислушиваясь к внезапной тишине на том конце провода. – Алло! - Я здесь, – Чанёль подаёт голос, и Сехун может услышать звук открывающегося настежь окна. – Да нет, я просто... Я вообще только что проснулся. - А я целую вечность уже трясусь в этом долбаном поезде. Тут душно и воняет собачьим дерьмом как на псарне, – Сехун брезгливо морщит нос. - Откуда ты знаешь, что собачьим? – ну спасибо, Сехун вообще-то рассчитывал на сострадание. Чанёль ведь гуманист, разве нет? - Надежда умирает последней, – точнее, Сехун быстрее коньки здесь отбросит. - Храни Боже корейские железные дороги, – Чанёль смеётся. Этот хриплый смех отражением улыбки на чужих губах, оттеняя заспанное лицо лёгким румянцем. – А ты привыкай, вдруг скорефанишься со своим другом по переписке, зачастишь к нему, – Сехун заглатывает этот голос, как собака объедки с хозяйского стола, и прижимает трубку к уху. - Я бы лучше с тобой встретился, – слова соскальзывают с языка быстрее, чем Сехун успевает опомниться. - О, это неожиданно, – потом молчание секунду, две, три, за которые Сехун успевает до крови прокусить щеку с внутренней стороны. – Можешь приехать ко мне в четверг, если хочешь. - Точно? – Сехуну неловко, и кажется, что он напросился в гости. - Хватит уже переспрашивать, – ворчит Чанёль с зажатой между зубами сигаретой. - Если я говорю что-то, я не передумаю. Я не пустозвон какой-нибудь. - Понятно. Гуманист и не пустозвон, приятная вырисовывается картина, - Сехуну кажется, что это похоже на флирт. - Смотри не влюбись, – хмыкает Чанёль. – Давай, до четверга, мне идти надо. - Пока, – «вызов завершен», и Чанёль кладёт телефон на стол рядом со стикером, исцарапанным доживающей последние дни ручкой. Тишина, темнота, развешивающая тени на стенах под стрекотание дождя, и Сехун безуспешно ищет в себе силы, чтобы уснуть, вспоминает, как легко он засыпает рядом с Чанёлем, положив голову ему на плечо. Вспоминает ещё и ещё, память кидается прошлым как игральными картами, уверенная в своей победе, и Сехун пасует, выдыхая имя Чанёля и поглаживая бледнеющие пятна на шее. Тянется к телефону, скользит по дисплею влажными пальцами, набирает сообщение. «Я хочу тебя. Я хочу приехать» - «сообщение сохранено в черновиках». «Я хочу твои губы...» - «сообщение сохранено в черновиках». «Я люблю тебя» - «сообщение сохранено в черновиках». Всё неотправленное и несказанное складывается в дорогу из жёлтого кирпича до Страны Оз, которая у Сехуна своя, но смелости сделать первый шаг и пройти по ней нет. Комната сжимается вокруг него, как сдувающийся воздушный шар, осуждающе хрипит поскрипывающими половицами и покачивающимся на сквозняке хрусталем люстры. «Смотри не влюбись» Если Чанёль тогда всерьёз предостерегал, то Сехун просто наплевал на это. И звук его голоса до сих пор в ушах, дождевой каплей, разбивающейся о лист дерева. Воздух в комнате густеет, засыхает гуашью на обоях, трескается, по горлу скользит наждачкой, и Сехуну уже нечем дышать. Голова кружится, и сознание слабеет. Сехун ведёт рукой по пульсирующему члену, и она словно чужая, но так даже лучше, так легче. И можно проклинать Чанёля последними словами, он ведь не услышит. Вяло шептать губами слова ненависти и с ума сходить, желая ощутить его рядом, внутри и снаружи. Перевернуться на живот, протянув руку под собой, проникать в себя пальцем, потом двумя, и вжимаясь лицом в подушку, понимать, что это не то. Да, именно так Сехун живёт, по-дурацки, ненормально, чувствуя себя жалким идиотом, которого угораздило так глупо влюбиться. Он правда хотел бы бросить Чанёля, но его попытки напоминают попытки курильщика бросить, со словами «в следующий раз» жадно затягиваясь сигаретой. «В следующий раз» - покупая билет до Йонджу. «В следующий раз» - измазывая тело Чанёля влажными поцелуями. «В следующий раз» - «забывая» занести номер Чанёля в чёрный список. Всё в следующий раз, может, Чанёль забудет его, разорвёт удушающую цепь, рассыпав звенья по железнодорожным станциям. Может, уже в следующий раз… и Сехун вздохнёт с облегчением, вздохнёт в последний раз, глубоко и сладко, как самоубийца, стоящий на краю крыши небоскреба. - Чанёль, – медленно шепчет Сехун, и кончик языка замирает у краешка зубов до тех пор, пока сердце не начинает биться. Сехун падает на кровать, вытирая ладонь о простыню и через несколько минут наконец засыпает крепким сном без сновидений.