Уйдёшь до первых поездов

Утро среды для Чанёля типично будничное - раннее и хмурое. Сегодня он проснулся позже обычного, и теперь неторопливо помешивает дешёвый растворимый кофе, пожёвывая остатки крекеров с солью из пачки. По-хорошему, ему нужно уже час как быть в редакции, но Чанёлю влом куда-то идти, тем более, что холодная погода к поездкам никак не располагает. Дома теплее и уютнее. Чашка кофе, скудный перекус, пара сигарет, добитых до фильтра, и Чанёль садится за стол. Перед ним закрытый ноутбук, крышка которого обклеена наклейками, как открытка - почтовыми марками. Кое-где они выцвели, кое-где оторвались или обтрепались от времени, но Чанёль бережно и заботливо их поглаживает, потому что привык, и выкинуть ноутбук на помойку рука никак не поднимается. Чанёль знает, что слишком быстро ко всему прикипает. У него на чердаке куча ненужного хлама, которым он никогда не воспользуется, но всё равно...       Осталось только оформить интервью до конца, кое-где кое-что подправить, чтобы потом отослать готовый материал главному редактору, и Чанёль надеется, что быстро со всем этим справится. Главное, чтобы интернет не показал ему фак в самый "подходящий" момент, потому что возле станции с сигналом всегда какие-то проблемы, и скорость интернета непозволительно часто шлёт Чанёлю привет из ранних двухтысячных. - Так... - на экране загорается значок Windows, а Чанёль тянется к своему рабочему блокноту, в котором собраны все необходимые ему заметки. Располосованные клеткой листы исписаны ручкой и раскрашены ядовито-желтым выделителем, где-то всё перечеркнуто, и страницы по краям оборваны, как лоскуты старого одеяла. Открытый файл Word отлично передает пустоту в голове. Здесь ничего нет, и всё сплошь белое, как и низкое небо за окном. Чанёль закрывает глаза, веки дрожат, ощущая свет извне. Большой палец на "пробеле", мизинец на shift, большой палец правой руки на ctrl, Чанель открывает глаза, набирая первое слово, и ещё минуту в него вчитывается. "Сехун". Чанёль смеётся, хотя не видит здесь ничего смешного. Причём здесь Сехун, когда у Чанёля горят все сроки, когда Чанёлю самому хочется побыстрее всё закончить, чтобы к вечеру занять себя просмотром какого-нибудь дебильного скетчкома? Причём здесь Сехун? Наверное, при том, что Чанёль соскучился, несмотря на то, что виделись они совсем недавно. Он хотел бы проснуться как-нибудь утром и понять, что от Сехуна устал и нисколько по нему не скучает. Наступит ли когда-нибудь такое утро? И хочет ли Чанёль, чтобы оно наступало, хочет ли он этого по-настоящему? Имя на мониторе белой клейкой лентой по всяким другим мыслям, телевизионной рябью по звукам, дрожью по коже. Телефон тут же, под рукой, но Чанёль смотрит на часы и понимает, что Сехун ещё на занятиях. Сехун ведь просил ему не писать, когда он на занятиях, вот Чанёль и не будет. Вчера был первый и последний раз. Для них обоих. Чанёль удивился, получив сообщение от Сехуна, раньше он никогда не писал и не отвечал на полученное. Чанёль, честно говоря, к этому уже привык. Со временем он привыкнет ко всему, пожалуй, не считая того, что дни без Сехуна всегда так долго тянутся. Покусывая губы, Чанёль слабо стучит по клавиатуре кончиками пальцев, не оставляя в файле никаких следов. Он мог бы написать о Сехуне, он ведь знает о нём почти всё, кроме домашнего адреса. Он знает, где Сехун учится, знает имена его одногруппников и друзей. Чанёль знает даже имена его преподавателей, хотя эта информация вряд ли когда-нибудь пригодится. И об успеваемости Сехуна Чанёль тоже прекрасно осведомлён, хотя сам он далёк от пар и домашних заданий, и ему это, если честно, нисколько неинтересно. Но Сехун рассказывает обо всём этом регулярно, и Чанёлю приходится слушать, они ведь друзья, по крайней мере Чанёль на это надеется. Чанёль с Сехуном так и топчутся между ступенями "дружба" и "отношения", балансируя между ними, и ни у того, ни у другого не хватает смелости сделать шаг вперёд или шаг назад. "Мы ведь друзья", - думает Чанёль, когда мысль о поездке в Сеул снова приходит ему в голову. Он давно уже хочет приехать к Сехуну в университет, например, чтобы поболтать и заодно познакомиться с его друзьями. Интересно, Сехун рассказывал о нём кому-нибудь из них или нет? Что он мог бы рассказать? Как бы представил Чанёля своей компании? Как друга? Как парня? Как любовника? Какую роль он бы ему выбрал? И какую роль он отводит себе сам в его, Чанёля, жизни? Возможно, представляя Чанёля, Сехун бы просто отмахнулся, заявив, что Чанёль - его знакомый, с которым он видится раз в вечность… И это бы было правдой, потому что дни без Сехуна всегда так долго тянутся... Нет, к Сехуну Чанёль не поедет, пусть даже очень хочется. Хочется увидеть его, встретить его у ворот с двумя стаканами кофе из Starbucks. Хочется улыбнуться со словами "Не ждал?" и получить улыбку в ответ. Хочется увидеть в глазах радость от встречи, хочется убедиться в том, что Сехун любит такого рода сюрпризы. Чанёль в этом сомневается, поэтому напротив фразы "Знаю о Сехуне всё" можно смело ставить жирный минус. Чанёль знает не всё, он с трудом это принимает, понимая, что хочет узнать Сехуна лучше. Ещё глубже, ещё ближе, не оставляя никаких пробелов. Когда-то Чанёль верил в то, что становится для Сехуна лучшим другом. По правде говоря, поначалу он ни о чем другом не помышлял, дружба с Сехуном не была каким-то запасным вариантом, на случай, если не... Дружба была тем, чего Чанёль искал, чего так отчаянно от Сехуна требовал, раз за разом приглашая его в Йонджу. Он старался быть внимательным, каждый раз встречая Сехуна ужином, над которым приходилось корпеть порой не один час. Старался быть доброжелательным, но не скучным, весёлым, но не утомляющим, он из кожи вон лез только ради того, чтобы увидеть Сехуна ещё раз. Чанёль правда очень старался быть лучшим во всём, и, кажется, перестарался, потому что однажды всё вышло из-под контроля, и сейчас, вспоминая об этом, Чанёль хочет вернуть тот день, чтобы повторить всё заново. Сехун стоит на пороге, выжимая края вымокшей до нитки футболки, и виновато смотрит на Чанёля исподлобья, то ли потому что на час опоздал, то ли потому что сейчас истопчет его прихожую своими грязными кедами. Чанёль, ничего не говоря, провожает Сехуна до кухни, даёт ему сухое полотенце и наливает горячий чай. - Из-за погоды поезд с опозданием пришёл, - говорит Сехун, сжимая горячую кружку в руках. - И зонт я с собой не взял, потому что он дурацкий, и мне неудобно с ним таскаться, - Чанёль с улыбкой кивает, наблюдая за тем, как с чёрных волос Сехуна на стол капает вода. - Значит, на день рождения подарю тебе зонт, - обещает он, потихоньку отламывая кусочки от застоявшегося здесь песочного печенья из недавно открывшейся неподалеку кондитерской. - Но до дня рождения ещё почти целый год, - напоминает Сехун, хотя Чанёль об этом прекрасно знает. А Сехун знает, что у Чанёля день рождения через полгода, но о подарке он начал думать уже сейчас. - Ещё почти целый год, но я уже знаю, что подарю тебе. Я просто супердруг, - Сехун посмеивается. Да уж, точно, Чанёль - супердруг, который к тому же заваривает супервкусный чай. - Чем займёмся? - Не знаю. Но погулять явно не получится, - замечает Сехун. Дождь униматься не собирается, ветер хлещет по пыльным окнам мокрыми холодными пальцами, и если Сехун, конечно, не хочет устроить заплыв на длинную дистанцию, из дома они сегодня не выйдут. - Можно просто посидеть дома. - А тебе не будет скучно? - Чанёль приподнимает бровь, а Сехун закатывает глаза. Почему Чанёль думает, что раз Сехун из Сеула, то у него жизнь ключом бьёт? Ничего ведь подобного. Он часто сидел дома в одиночестве, развлекая себя интернетом и реже чтением. Он был один, до встречи с Чанёлем почти всегда был один, и в его жизни не было места столичным развлечениям. - Не будет. С тобой не будет, - если бы Сехун скучал с Чанёлем, он бы сюда не приезжал, это точно. Тосковать о потраченном впустую лете можно и дома, а с Чанёлем ни один день не проходит даром. - Тогда можно посмотреть какой-нибудь фильм... в холодильнике есть пиво, и... - начинает Чанёль, с воодушевлением расписывая в своей голове сегодняшнюю развлекательную программу. - Ну так чего ты сразу не сказал? С пивом мне точно скучно не будет, - перебивает его Сехун, за что тут же получает куском печенья в лицо. - Эй! - С пивом ему скучно не будет, видите ли... - Чанёль проходит мимо, забирая пару банок из холодильника и напоследок отвешивая Сехуну добротный подзатыльник. - Почему ты так любишь бить людей? Ты же гуманист, - Сехун падает на кровать, тут же получая брошенной Чанёлем банкой по животу, скорчивается от боли. "Трехочковый". - Я не бью, я воспитываю, - фильм, названия которого Сехун даже не спросил, стоит на загрузке, Чанёль лежит рядом, обводя пальцем металлическое кольцо на банке. - Думаю, ты опоздал с моим воспитанием лет на пятнадцать, - пена просачивается наружу, покрывая поверхность банки, и Сехун, слизывая её, чувствует, как она, холодная, тает на языке. - Если бы я занялся твоим воспитанием пятнадцать лет назад, ты бы знал, что открывать пиво до начала фильма - признак дурного тона, - "фильм будет доступен после просмотра рекламного ролика", Сехун сползает по подушке, голова его оказывается на плече Чанёля, и домашняя посиделка с пивом кажется обоим прекрасной идеей. К середине фильма Сехун начинает делиться своими идеями насчёт развязки, высказывая убийственные по своей абсурдности предположения одно за другим, ему не нужно, чтобы Чанёль с ним соглашался или спорил, просто пиво уже закончилось, и Сехуну становится скучно. Чанёлю тоже скучно, и пиво на донышке настроения ни капли не прибавляет. Наверное, надо было включить комедию 18+, под пиво такое всегда хорошо идёт. Чанёль боится лишний раз пошевелиться, потому что Сехун на его плече слишком хорошо устроился. И неважно, что рука уже затекла и побаливает, Сехун сейчас выглядит таким спокойным, и в этом своём спокойствии он ещё красивее, чем обычно. И пока Сехун олицетворяет собой полнейшую безмятежность, Чанёль может наблюдать за ним, исписывать его лицо внимательным взглядом как кисточками, улавливать в воздухе запах дождя от волос и невольно прикусывать губу каждый раз, когда Сехуну вздумается провести языком по нижней губе. Может, Чанёль сходит с ума, но сейчас ему кажется, что Сехун его соблазняет, при этом получается у него это очень уж естественно. Словно Сехун сам этого не осознаёт, а Чанёль наоборот думает об этом до безобразия много. Вот и сейчас он косится на Сехуна чаще, чем следовало бы, каждый раз, когда замечает с его стороны какое-нибудь движение. То, как он поправляет волосы, зачёсывая их назад, или начинает отбивать пальцами по банке ритм в своей голове. То, как он надувает щеки и шумно выдыхает, не в силах дождаться, когда же фильм закончится. - Прости, тебе, похоже, совсем не нравится, - говорит Чанёль. - Мне стыдно, - и за это, и за то, что он так бессовестно пялится на эти длинные худые руки с просвечивающей сквозь кожу голубизной вен. - Тебе нечего стыдиться, - а на месте Сехуна Чанёль бы не был так уверен... - У каждого бывают промашки. - Давай выключим, - предлагает Чанёль, сминая банку и бросая её на пол. - Нет, зачем? - Сехун приподнимается, и Чанёль наконец может убрать свою руку. - Давай досмотрим. - Но тебе ведь неинтересно, Сехун. Всё нормально, - говорит Чанёль, растирая руку, которая по своей чувствительности теперь больше напоминает протез. - Что тогда посмотрим? - спрашивает Сехун, лениво переворачиваясь на живот и едва дотрагиваясь до колена Чанёля рукой. Это прикосновение почти не ощутимо, и всё нормально, или ненормально, потому что Чанёль сейчас как паззл, разбираемый по кусочкам. И всё то самообладание, которому Чанёль учился последние двадцать пять лет своей жизни, сейчас трусливо сбегает, сверкая пятками, псу под хвост. - Я хочу показать тебе кое-что, - Чанёль быстро встаёт с кровати и тянет Сехуна за собой к лестнице. - Надеюсь, это не комната для игр, как в “50 оттенков серого”? Я не готов к такого рода веселью, - Сехун посмеивается, и заметив, как ослабевает хватка Чанёля, сам сильнее сжимает его руку. - Предупреждаю, там не убрано, - Чанёль, преодолев последнюю ступень, останавливается возле запертой двери. - Может, впустишь уже? - Сехун стоит позади, по-прежнему не отпуская руки. - Твой дом и так не образец чистоты. Чанёль поворачивает ручку двери и распахивает её. По полу, повинуясь сквозняку, скользит пыль. Сказать, что здесь не убрано - ничего не сказать. Сехун осторожно заходит за Чанёлем следом, осматриваясь по сторонам. Так вот как выглядят заброшенные чердаки… Сехун не думал, что когда-то увидит такое своими глазами. - Не знаю, зачем я показываю всё это, - признаётся Чанёль, поворачиваясь к ошеломлённому Сехуну. - Мне снова стыдно. - Тут очень… странно, - Сехун поднимает глаза к потолку, на котором ни намёка на лампы, зато у противоположной стены небольшое окно. Сумерки расползаются по стеклу дождевыми разводами, и если выглянуть наружу - можно увидеть кусочек железной дороги. - Раньше я лазил в окно и убегал на улицу за поездами, - Сехуну приходится встать на носочки, чтобы выглянуть наружу. Да уж, Чанёль был проворным ребёнком. - И спал часто здесь же, - Чанёль указывает рукой в сторону кровати, стоящей чуть правее. - Прикольно, - Сехун отворачивается от окна и ещё несколько минут молча ходит по чердаку, не решаясь к чему-либо прикоснуться. Ему трудно дышать, тут очень душно и пыльно, и Сехуну непонятно, почему Чанёль хоть иногда не проветривает это место. - Надо выкинуть всё отсюда, - в голосе и во взгляде Чанёля пренебрежение, словно он говорит о непрошеных родственниках, приехавших погостить. - Зачем? - не понимает Сехун. - Тут здорово, просто грязно, но это не смертельно, - глаза улавливают на стенах картины, завешенные какими-то тряпками, в коробках на полу виниловые пластинки, чьи-то детские вещи, игрушки, сломанные зонты и чемоданы с оторванными ручками. Половицы под ногами жалобно скрипят. Да, похоже, не только Чанёлю сейчас тяжело. - Здесь слишком много всего, - выцветшая новогодняя мишура путается под ногами, как когда-то сам Чанёль путался под ногами дедушки, пока тот наряжал ёлку к Рождеству. Здесь слишком много его памяти, памяти других людей и о других людях, которых Чанёль никогда больше не увидит. Этот чердак - вокзал в час пик, на котором столкнулись целые эпохи, остановившись под сломанными часами в зале ожидания. - Но это всё ведь важно для тебя? Разве нет? - Сехун останавливается возле письменного стола, на котором стоит старая печатная машинка. На ней выгравировано Remington, и, насколько Сехун помнит, такие машинки были очень популярны в своё время. Клавиши с трудом поддаются и кажутся Сехуну слишком хрупкими, особенно для такого массивного агрегата. - Их бы маслом смазать, но мне как-то страшновато, - говорит Чанёль, замечая интерес Сехуна. - Это машинка деда, и я не хочу её испортить. Это вообще дикий раритет, он её в тридцать-каком-то году из Америки заказал. Купил он, а гулял весь город, это же надо - печатная машинка. - Ты мне о деде не рассказывал, а он, похоже, был не последним человеком в городе, - Сехун никак не может оторвать взгляда от машинки, пока Чанёль осматривает висящие на стенах картины. Можно повесить что-нибудь в гостиной, что-нибудь более-менее… но тут или натюрморты или пейзажи, ни то ни другое Чанёль не любит и украшением уж точно не считает. - Он основал газету, в которой я работаю, и иногда я ненавижу его за это. Потому что из-за этого я - “тот самый бездельник, которого сюда устроил хозяин”, хотя всё было не так. Меня никто сюда не устраивал, я сам сюда после университета приехал, чтобы деду помочь. В итоге его уже нет, а я всё ещё здесь, и каждый день одно и то же. - Чего ты жалуешься? Уезжай, - предлагает Сехун, пожимая плечами. - Не могу, меня с Йонджу слишком многое связывает, - Чанёль понимает, насколько глупо это звучит. Он и этот город - как шнурки на кроссовках, связанные между собой, и именно это не даёт Чанёлю двигаться дальше. Его друзья оказались умнее, давно отсюда уехали и теперь даже не пишут. Его друзья изо всех сил искали пути выхода, а Чанёль наоборот всё глубже себя закапывает, зарастает сорняками как железнодорожные рельсы, безмолвно наблюдая за проносящимися мимо поездами. - Не обижайся, но я не понимаю, почему ты сидишь здесь, с твоим-то умом. Я уверен, ты многого можешь добиться, и работа в провинциальной газетёнке - не предел, - обижаться на “газетёнку” Чанёль считает лишним, Сехун прав. Чанёль ведь подавал большие надежды в университете, он и сам на многое рассчитывал, но не получилось. - Хотя я даже статей твоих не читал, - в голосе Сехуна отчётливый упрёк, и Чанёль улыбается, подходя ближе. - Я пишу истории разных людей, - шепчет Чанёль, как и Сехун начиная водить пальцами по клавишам. Раньше, когда Чанёль был младше, дед запрещал ему даже близко подходить к святому Ремингтону, и сейчас Чанёль испытывает непередаваемую радость. Делать что-то непозволительное чертовски приятно, в такие моменты чувствуешь, что способен на всё. - Интересно, - Сехун вздыхает, ощущая, как Чанёль прижимается к нему плотнее. Отстраниться не получается, да и не особо хочется, несмотря на то, что тёплое дыхание Чанёля делает здешнюю духоту нестерпимой. - Чаще всего это пожилые люди, и мне приходится помогать им по дому, а за это они меня кормят… - Гуманист-нахлебник, - Сехун закрывает глаза и позволяет пальцам вслепую блуждать по клавишам, иногда касаясь пальцев Чанёля. - А иногда мне начинают сватать всяких там внучек-правнучек… а я придумываю себе девушку… - Чанёль продолжает хрипло шептать, “случайно” задевая ухо Сехуна губами. - Я на этом собаку съел, - признаётся Сехун. - Потому что меня всё это не заводит, - да уж, сейчас Сехун прекрасно понимает, ЧТО именно заводит Чанёля, чувствуя его возрастающую эрекцию. Его губы прижаты к плечу Сехуна у самого выреза футболки, Чанёль слышит запах дождя и едва уловимый аромат одеколона. Чанёль вдыхает его жадно, нетерпеливо задирает футболку Сехуна левой рукой. Голова кружится, все мысли словно только что из миксера, а оторваться от Сехуна - просто за гранью возможного. Здравый смысл обещает стать отличным дополнением ко всему прочему собранному здесь хламу. Сехун ничего не говорит, но его громкое дыхание сейчас куда красноречивее. Пальцы сплетаются, Сехун склоняет голову вправо, словно приглашая, и Чанёль касается шеи губами, смакуя выступившую на матовой коже испарину. Ведёт языком вверх к мочке, целует за ухом, волосы щекочут закрытые веки, и левая рука скользит всё выше. Чанёль резко поворачивает Сехуна к себе и так же резко его целует, не давая шанса на вдох. На губах горький привкус солода, и Чанёль упивается им, углубляет поцелуй, слегка нажимая Сехуну на затылок. От желания прикасаться к его телу зудит под кожей, и Чанёль гладит Сехуна по бёдрам, злится, понимая, что этого недостаточно. А Сехуну нужна опора, и он садится на стол, притягивая Чанёля к себе и обхватив его пояс ногами. Чанёль вжимается в наэлектризованное наслаждением тело, хрипло стонет, чувствуя, как пальцы Сехуна оставляют лёгкие царапины на горле у выреза футболки. Вопрос “Когда ты готов остановиться?” повисает в воздухе, покачиваясь на раскатах грома как на качелях, сотрясаясь в грохоте только что проехавшего мимо поезда, осыпаясь побелкой с пожелтевшего со временем потолка. Останавливаться не хочется, потому что желания обоих стремятся к бесконечности, но Чанёль первым приходит в себя. - Если начнёшь извиняться, я тебя ударю этим самым Ремингтоном, который ты так любишь, - предупреждает Сехун, как только замечает, насколько виноватым выглядит Чанёль. - Но я правда виноват. - Ты меня поцеловал, я тебе ответил, говорить не о чем, то есть, есть о чём, но всё нормально, то есть не совсем нормально, учитывая моральные рамки нашего гетеросексуального общества… Просто ты ни в чём не виноват, - Сехуну не хватает воздуха, а ещё ему очень больно, потому что возбуждение по мановению волшебной палочки не исчезает. Рука Чанёля лежит у Сехуна на бедре в непозволительной близости от “точки кипения”, и Сехун уже готов умолять. Он сжимает руку Чанёля на своём бедре, смотрит на Чанёля, брызгает ему в лицо отчаянием и желанием, шепчет “пожалуйста”, укладывая руку Чанёля на свой пах. Чанёль поглаживает жёсткую ткань джинсов, которая сейчас кажется такой неприступной. Сехун из последних сил коротко вздыхает, не спуская взгляд с Чанёля. Тот снова приближает к Сехуну лицо, тянется к приоткрытым горячим губам, целует их, не думая ни о чём. Смелее, слаще, глубже, прижимая Сехуна к себе, размазывая его невнятный шёпот по губам как краску по палитре. Петля на ширинке поскрипывает под его пальцами, сопротивляется, но наконец сдаётся. Сехун задыхается, прислушиваясь к звуку расстёгиваемого замка. - Бедняга, - шепчет Чанёль, обхватывая член Сехуна рукой, обволакивая его в ласковый жар своих пальцев. - Наверное, очень больно было, - Сехун в ответ на это нетерпеливо подаётся вперёд, скользит по столу, дразнит, закусывая губу. Он выглядит по-сумасшедшему бесстыдным, и Чанёля это заводит ещё больше. Кожа вспыхивает под поцелуями наугад, Чанёль вслепую скользит влажными губами по коже, не переставая двигать рукой. Ему нравится, чёрт, как же ему нравится… Чувствовать пальцами вздувшиеся речушки вен, бархат воспалённой головки, такой приятной наощупь, и, наверняка, такой сладкой на вкус… Сехун нетерпеливо ёрзает на столе и протягивает руку к ширинке Чанёля. Шорты на бёдрах легко спадают по ногам, и ощущая холод рук Сехуна, Чанёль коротко втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Сехун прижимается к Чанёлю вплотную, опоясывает его ногами, жадно впивается губами в губы напротив и тихо стонет каждый раз, стоит только Чанёлю ускорить темп. Их руки иногда соприкасаются, пуская электрические разряды по телу. Чанёлю мало, ему хочется ещё и как можно больше этого “ещё”. Сейчас Чанёль словно умирающий от жажды, и он выпивает Сехуна по капле, ощущая его на языке как растворяющуюся таблетку экстази, задыхаясь, нетерпеливо толкаясь в тёплую ладонь и умирая снова и снова, стоит только Сехуну провести коротким ногтем по вздувшимся венкам на члене. Сехун играется, дразнится, вплетая длинные пальцы в слипшиеся от пота волосы на затылке Чанёля, перебегая подушечками по шейным позвонкам как по клавишам рояля. Хриплый стон вибрирует в горле, скользит по сумраку комнаты, невидимыми узорами остаётся на запотевших стёклах. Возбуждение щекочет стопы волнами во время прилива, поднимается всё выше и, наконец, захлёстывает их обоих. В голове туман, на обнаженной коже яблоневыми лепестками капли спермы… Слабая дрожь проходит по телу как раз в момент, когда в размягченное оргазмом сознание врывается телефонный звонок. Чанёль открывает глаза, прочищает горло, тянется за мобильным. Редактор. - Алло! Да, я дома. Как со статьёй? - Чанёль переводит взгляд на монитор, на котором ничего, кроме одного-единственного имени, до сих пор пылающего в голове словно рекламный баннер во время рождественских распродаж. - Никак, - Чанёль вздыхает, ероша волосы. Возбуждение отступает, осторожно, на цыпочках, слегка касаясь шёлковым шлейфом низа живота. Чанёль вполуха слушает слова редактора о том, что “Непрофессионализм” - его второе имя, и Чанёль не может с этим не согласиться. На пустые оправдания не хватает сил, совесть прогрызает черепную коробку изнутри, и севшим голосом Чанёль обещает всё исправить. - Завтра поедешь в такую Тьмутаракань, что волосы дыбом встанут, Пак Чанёль, - в голосе редактора явная угроза, и Чанёль с тяжёлым вздохом сползает со стула. Этот человек словами никогда не бросается, и Чанёль знает, что ещё сотню раз пожалеет о том, что его угораздило попасть в немилость своего босса. - Понял. До свидания, - Чанёль захлопывает ноутбук, на кухне выкуривает две сигареты подряд, что, впрочем, нисколько не помогает успокоиться. “Чёртов Сехун…”, - Чанёль закрывает глаза и глубоко вздыхает. Воздух щекочет ноздри, застревая в склеенных никотином лёгких. Но на здоровье Чанёлю сейчас плевать. Сехун шастает в сознании, распыляя мысли о себе баллончиком с ядовито-жёлтой краской, и с любопытством заглядывая за каждый невзрачный угол, проверяя, не пропустил ли он хоть одного квадратного сантиметра. Сехуном изъедено всё, Чанёль уже не может нормально жить, не может работать, и каждый раз, стоит Чанёлю вспомнить о нём, всё неизменно заканчивается эякуляцией. Как у школьника какого-то, честное слово, и Чанёля это бесит, просто дико бесит. Мало того, что с работой какая-то хрень, так ещё и это. Признаться бы Сехуну во всём, но вымолвить те самые три слова для Чанёля в разы сложнее, чем вытянуть игрушку из игрового автомата за 500 вон. Кто вообще сказал Чанёлю, что Сехун ответит взаимностью, кто ему об этом поведал? Мыслей он читать не умеет, и подчинять людей своей воле, к сожалению, тоже. Тогда всё было бы намного проще. Но время идёт, и Чанёль понимает, что дальше бездействовать не просто глупо, это уже невозможно. Каким бы длинным ни был маршрут поезда, в конце концов он доберётся до конечной станции, тяжело поскрипывая колёсами, подгоняя засидевшихся в своих купе пассажиров и неповоротливых проводников. “Приезжай, пожалуйста”. Чанёль отправляет сообщение, как только возвращается в комнату, в компанию ушедшего в спящий режим ноутбука. В ответ как обычно ничего, и Чанёль с горечью думает о том, что Сехун ничего менять не хочет. Остаток дня Чанёль проводит, готовясь к приезду Сехуна. Он идёт в супермаркет со списком покупок в два листка, готовит, пару раз чуть не оттяпав себе палец, прибирается в квартире. Шампанское выжидает в холодильнике. Чанёль решает встретить Сехуна на вокзале, и вот до поезда полчаса, и Чанёль паникует, потому что обдумать всё, как следует, он не успел. Что он скажет? “Я люблю тебя”? И что? Дальше что? Хэппи-энд в голове Чанёля после этого, честно говоря, вырисовывается с трудом. “Люблю тебя” спустя полгода? “Почему ты так долго ждал? Боялся? Трусливо поджав хвост, наслаждался моим присутствием?” Чанёль так ясно слышит в голове голос Сехуна, что уже намеревается взять свои слова обратно, даже не сказав их вслух. Чанёль сомневается во всём, его лихорадит раздумьями, швыряет от мыслей о неправильности к мыслям о правильности своего решения. Очень хочется, чтобы всё кончилось хорошо, чтобы для шампанского этим вечером был повод. В противном случае у Чанёля припасена бутылка дерьмового на вкус вермута. Сехун всегда приезжает в Йонджу последним поездом, и на перроне сейчас пусто. В небе сгущаются сумерки, и вокзал становится самым светлым местом в городе. Капли дождя просачиваются сквозь свет фонарей шёлковыми нитями, пропитывая одежду и волосы. Чанёль останавливается на перроне и начинает ждать. Грохот поездов только усиливает тревогу, и Чанёль неосознанно тянется в карман за сигаретой. Поезд проскальзывает мимо Чанёля гигантской змеей, пыхтит, медленно останавливаясь. Диспетчер что-то бубнит в громкоговоритель, Чанёль не разбирает ни слова. Взглядом он подгоняет проводников, пассажиров, которые продолжают топтаться перед выходом с багажом. Поворачивая голову, Чанёль наблюдает за остальными вагонами, понятия не имея, из какого именно спустится Сехун. Начинают появляться первые прибывшие в Йонджу. Они разминают ноги, кто-то торопливо закуривает после долгой поездки, затягиваясь так, словно ждал этого всю жизнь. Чанёль продолжает ждать, растирая тлеющий фильтр замёрзшими пальцами. На него никто не обращает внимания, все проходят мимо, Чанёль чувствует себя объявлением на фонарном столбе, которое вот-вот сорвётся. Перрон, ещё недавно переполненный, с каждой минутой всё больше пустеет, как и взгляд Чанёля. Надежда угасает, тлеет спичкой, оставляя едкий привкус на языке и слезящиеся на ветру глаза. Проходящие мимо девушки с интересом рассматривают красивого одинокого незнакомца, и Чанёль криво ухмыляется. Да уж, какая жалость. 20 минут остановки истекают, оседая тяжестью в подошвах кроссовок, и Чанёль с трудом находит в себе силы сделать шаг в сторону выхода с вокзала. На кухне стынет ужин, а Чанёль сидит на полу кухни, распивая вермут, и тушит окурки о полинялый линолеум. Пять пропущенных от редактора, и в конце концов sms от него же с адресом. Ехать действительно в Тьмутаракань, как Чанёлю и обещали, но сейчас ему хочется уехать ещё дальше. Уехать туда, откуда не будет возврата. Уехать туда, где не будет боли, обиды и жалости. Куда-то, где не будет Сехуна, которого Чанёль продолжает ждать и сейчас, пусть надежды уже никакой. Порядком захмелевший Чанёль берёт в руки телефон, готовый высказать мистеру О всё, что накипело, но у того “абонент недоступен”, и Чанёль опускает руку, буквально прикипая к горлышку бутылки.