VS

Первая любовь Чимина поджидает его в загаженном чем-то белым горшке и выглядит так, будто сдохнет, как только он отвернется. Вот так ждешь целых шестнадцать лет, когда хоть кто-нибудь в тебя влюбится, и получаешь на девяносто девять процентов гербарий, рядом с которым опасно дышать. Не делая резких движений и стараясь лишний раз не мигать, он угрожает одними губами: – Сволочь, только попробуй… С цветка тут же послушно и мстительно падает лепесток цвета чумазой креветки, и желудочки в его сердце от ужаса начинает мутить. – Ладно-ладно, я же пошутил! От обиды и чувства несправедливости руки трясутся, и вода из стакана, позабытого на прикроватной тумбочке, ловко смывает с растения оставшийся налет жизни. Смерть отпугивает от горшка только рвущийся из глотки Чимина звук. Едва не смахивая злополучный стакан, он лихорадочно переставляет цветок на подоконник в объятия ласкового апрельского солнца, бессмысленно и беспощадно надеясь, что в такой погожий денек даже у него хватит совести не откинуться. – Живи-живи-живи-живи… – тихонечко подвывает Чимин, подпирая поникшие, потусторонне-желтые ветки растения цветными карандашами так, что спустя пару минут оно похоже на крохотное изможденное пугало. Грязно-розовая головка цветка надменно смотрит на сжавшегося на полу Чимина сверху вниз и, кажется, от сквозняка едва заметно кивает. Мол, так и быть, маленький кусок мяса, уговорил. И нехотя, очень нехотя продолжает жить. *** «Как не угробить сердце влюбившегося в вас человека: пособие для начинающих» Чимин уверено кладет книжку в тележку, подумывая, где бы найти такую же, но только для радикально тупых. «Как вычислить, кто в вас влюбился, по длине цветоноса» – А еще можно по ширине цветорта. От неожиданности Чимин едва не бросает книгу в лицо обаятельно улыбающегося продавца, затаившегося за стеллажом. – А как, по-вашему, надежнее?.. – осторожно уточняет он. Темноволосый парень клюет тишину птичьим смехом, который скоропостижно гибнет, стоит только ему по уродливо-искреннему недоумению на чужом лице осознать. – Ты реально думал, что есть цветорот..? Вопросительная интонация добавляется в последний момент, чтобы как-то прикрыть малость невежливый обвинительный ахуй. И Чимин вроде улыбается широко-широко, чтоб от нахлынувшего отчаяния не брызнуть слезами, но все, как обычно, идет не по плану, а по пизде, и в себя он приходит, только уткнувшись носом под бейджиком с лаконичным диснеевским Джин. – Чему вас там только учат в школе… Сожаление и сочувствие оседают на темечке теплым, и Чимина чуть крепче, бережно прижимают к груди. *** Как и следовало ожидать, Джин из тех, у кого воздыхателей всех мастей целая клумба, и Чимин, проходя к нему в дом, боязливо держит горшочек со своим выстраданным, полудохлым к сердцу поближе. У него в глазах настолько отчаянное мой-мой-мой и никому не отдам, что Джин понимающе даже близко не приближается к его омерзительному цветку. – Расслабь булки, амиго, – миролюбиво звучит из кухни. – Он не утопает от тебя ко мне, даже если бы захотел… Чимин соглашается, и в глубине души, где-то между тропинкой неуверенности в себе и уголком белой зависти, растение ему даже жалко. От шипения навязчивых мыслей очень вовремя отвлекает величественно вплывающий в комнату с пачкой крекеров и чашками чего-то ароматно-горячего Джин. – Раз уж завтра у печенья истекает срок годности, а я a little bit жмот, тебе суждено познать все тайны любви за сегодня. Чимин давит из себя маленькую обаятельную улыбку и почти не расплескивает на себя кипяток под пристальным вдумчивым взглядом. – Знаешь, судя по терминальному состоянию твоего цветка, кто-то до последнего отрицал свои к тебе чувства. Нужно было раза три в день, а еще на ночь и натощак не забывать травить свое сердце всякого рода заебами, чтобы оно стало похоже на это. От чужих слов у Чимина зреет горький комочек в горле, а пальцы сами собой тянутся обласкать маленький стремный бутон. Джин с улыбкой наблюдает за его действиями и хрустит крекером, загадочно засыпая диван крошками. – А в тебе есть потенциал, мелкий. Клиент, конечно, одним стеблем в могиле, но, если будешь так же чутко нежничать с ним – пересадишь его на этот свет. Сухой лепесток будто слегка теплеет под его пальцем, и Чимин вздрагивает от неожиданности. – Кто бы это ни был, он любит тебя и поэтому хочет тебя чувствовать рядом. Его сердце млеет от твоих прикосновений и звуков твоего голоса, оно жаждет твоего внимания и тепла… Даже если внешне кажется, что жаждет оно только сдохнуть. Сосредоточенно представляя, как дома он первым делом зацелует засохшие кончики листьев, Чимин уточняет: – Это все? Просто нежничать и разговаривать с ним?.. Во взгляде Джина четырнадцатым шрифтом калибри с полуторным интервалом читается ты ж мой маленький ебобо. – Не совсем. Из-под журнального столика извлекают панически толстую книгу с десятком закладок, и Чимин тяжело сглатывает, наблюдая, как кривоватые пальцы ловко мечутся по ее страницам. – Здесь расписан температурный режим по сезонам, идеальные условия освещения, полив, список удобрений, информация о пересадках, вредители… В предвкушении проебов в уходе Чимин уже чувствует себя главным из них. – Но для начала надо как-то идентифицировать эти растительные останки… В голосе непрозрачный намек, и Чимин как взрослый, усмиривший необоснованный страх и ревность человек пододвигает к Джину горшок ровно на четыре сантиметра. На что тот благодарно улыбается, придвигается так, чтобы кончик его возмутительно мужественного носа почти касался фарфора, и начинает тщательно осматривать бутон, листья и кучу других крохотных частей тела цветка, о которых Чимин понятия не имеет. – Roses are red… Violets are blue… – благостно напевает себе под нос Джин. – В душе не ебу, who the fuck are you… Но вообще отдаленно смахивает на кустик карликовой герани, который видел некоторое дерьмо, так что отмечу тебе нужные страницы в справочнике по уходу и поделюсь удобрением. Его спаситель со знающим видом чмыхает носом, и Чимина буквально затапливает благодарностью. – Спасибо тебе огромное, хен, – чуть слышно урчит он, накрывая его ладонь своими маленькими руками. От этого его жеста Джин издает звук настолько нечеловеческого умиления, что закрадывается подозрение, что ладонь тот не будет мыть месяц. – Наверное, в таких ситуациях принято говорить «не за что», но врать как-то нехорошо, потому что я уберег тебя от непредумышленного убийства и поэтому с удовольствием приму благодарность еще и от твоего воздыхателя и… Чимин улыбается и мягко перебивает не отягощенный скромностью поток чужого сознания: – А как мне его найти? Сербнув из чашки, Джин шумно глотает, не оставляя ни шанса интригующей тишине. – С тебя хороший вопрос, с меня херовый ответ. Тебе придется день за днем ластиться к каждому человеку в своем окружении, пока от твоего физического контакта с кем-то из них цветков на растении не станет больше. И так постепенно сужать круг подозреваемых в любовном недуге. – А если я его обнаружу, но он мне совсем не понравится? Джин коротко хмыкает. – Вот тут есть варианты. Можно просто ждать, пока этот человек тебя разлюбит, потому что, как бы мы ни любили по кому-то пиздострадать, время все-таки лечит, и в большинстве случаев безответные чувства проходят. А можно попытаться целенаправленно разочаровать человека в себе, делая неприглядные вещи у него на глазах. Только не путай, пожалуйста, «делать неприглядные вещи» и «вести себя, как уебок». Задумавшись, Чимин аккуратно утрамбовывает подушечкой пальца чуть влажную землю по краю горшка. – И что случится, если меня разлюбят?.. На короткий миг в глазах Джина мелькает прозрачная, нежная-нежная горечь. – Просто однажды цветок бесследно исчезнет. Еще пару секунд, и пауза станет неловкой, так что Чимин стратегически громко сербает чай. – Покажешь мне своих? И с удовольствием наблюдает, как Джин расцветает, как гордая мать. Приобняв Чимина за плечи, он выводит его из обветшалой одноэтажной халупки и заводит за ее угол, тормозя у берега цветочного моря влюбленных в него сердец. Площадь – три на четыре метра, максимальная глубина – по шею живущего в центре клумбы фарфорового ежа. Чимин тонет, захлебываясь от восторга. – Господи, хен… И ты знаешь, кто все эти люди? Джин улыбается и качает головой. – На каком-то этапе я понял, что мне это не нужно. Все равно буду одинаково заботиться о каждом сердце, которое меня тайно любит. А мое пусть получит тот, кто просто станет мне по-настоящему дорог вне зависимости от его чувств ко мне. И пока Чимин молча млеет в тени его душевной мудрости, прибавляет: – Должно ж в жизни быть хоть какое-то место для драмы?.. *** Утюг не разгладит мятую, как из жопы, рубашку так тщательно, как чувства разглаживают извилины у Чимина в мозгу. Это глупо, так безнадежно глупо, но постепенно он всем своим существом прикипает к образу неудачника, который по воле злодейки-судьбы влип в него, как голубь в цемент. Потому что день ото дня он видит, как даже за самую простенькую его заботу к нему в буквальном смысле этого слова тянутся, а значит, такое чуткое сердце просто не может принадлежать мудаку, и это все, что отныне имеет значение. Чимину уже плевать на характер, комплекцию, рост, цвет глаз, цвет волос. Он просто мальчишка, который впервые в жизни чувствует себя нужным, и за это знание он готов выдрать у себя из груди всю наивную нежность и всучить ее первому встречному. Потому что ее так много, а Чимина так мало, потому что ему не жалко, эй, кто бы ты ни был, забери ее без остатка. И его самого, пожалуйста, забери. Влюбленный в него Цветок (с большой буквы и самым красивым, старательным почерком) теперь его молчаливый собеседник и друг, которому можно нашептывать милые глупости в подживающие лепестки, жаловаться на жизнь и восторженно щебетать школьные новости. Чимин любуется на него, посвежевшего, без парочки темных пятен на листьях – здорового, и ласково ведет пальцем по стебельку. Уже около месяца он по-щенячьи нахально ищет повода прикоснуться к каждому своему однокласснику и даже учителю (он, конечно, не персонаж дорамы, но в д р у г). А ни одного бутона нового все еще нет. Его круг общения по диаметру чуть уже спасательного, и Чимин уже чувствует, как беспокойство обнимает его со спины, а тоска гладит холодным пальцами горло. – Я по тебе так скучаю…– говорит он в самые листья, чтобы его точно услышали. И поскольку у вселенной нет жалости, но есть один сердобольный, остро чувствующий отчаяние своей пары еблан, уже на следующий день Чимин получает Знак. *** После школы он привычно и слабовольно заворачивает в крохотное кафе неподалеку от дома подкрепиться дерьмом, которое сделает атаку пубертата на его лицо и тело еще более эффективной. – Будьте добры, один карамельный мокко и торт «Красный бархат», пожалуйста. Чтобы не сгореть от стыда, Чимин старается лишний раз не смотреть на тростникового баристу, потому что жира в его заказе явно больше, чем во всем его теле. – На 0%-м молоке, как обычно? Чимин чувствует себя героем анекдота «один разорвиебло и диетическую колу», утвердительно блея в ответ. А еще понимает, что миллионы лет эволюции на нем отдохнули, раз он, безусловно самостоятельное одноклеточное, с какого-то хуя решил забрать свой кофе прямо у баристы из рук. По унизительной классике все происходит покадрово, в замедленной съемке, чтобы Чимин мог в HD-качестве разглядеть, в каком именно месте он неловкий косой пидорас. Вот его беспокойно влажные подобия пальцев ползут по стеклу, тянут стакан в свою сторону над головой затаившихся под прозрачным прилавком пирожных. Тут он вздрагивает от холода чужой кожи, которую неловко цепляет. И, наконец, инстинктивно разжимает пальцы ровно в тот момент, когда бедный бариста меньше всего рассчитывает, что он невменяемый сукин сын. Пока жизнь стакана проносится у него перед глазами за мгновения до неминуемой гибели, его содержимое мстительно набрасывается на школьную форму Чимина. Белесые потеки растекаются буквально везде, будто бы на его одежду в кружок дрочила команда баскетболистов. Маленького Чимина буквально смывает этой ударной молочной волной, и он неловко, все так же медленно кренится назад, метя затылком в трещину на кремовом кафеле… Но вместо этого попадая всем своим телом в чьи-то сильные руки. – Поймал, – бархатно констатируют ему в левый висок. И от этого тихого голоса, запаха теплой от солнца рубашки и о б л е г ч е н и я Чимин, как и ни в чем не повинный стеклянный стакан – разбивается. Неверяще гладя пальцы, цепко впившиеся в его мягонькие бока, он задирает голову вверх, упираясь затылком в чужое плечо, а взглядом – в щечную ямочку, созданную, чтобы в нее закопаться. Пока он пребывает в нежно-лиловом анабиозе от этой картины, его спаситель по-дружески интересуется у баристы, может ли он чем-то ему помочь, но тоненький парень со вздохом говорит «нет», а всем своим видом излучает «пиздуйте». Как человек, целиком и полностью понимающий, что такая неловкая ситуация могла бы произойти с каждым, появляться в этой кофейне Чимин, конечно же, больше не будет. Он уже открывает рот, чтобы проскулить никому не нужные извинения, но его настойчиво волокут за руку прочь, и, наверное, так даже лучше. На улице действительно будто легче дышать, потому что Чимину в лицо отрезвляюще брызгает солнце, и он уже может ответить что-то членораздельное на: – Если что, меня зовут Ким Намджун, я твой сосед по лестничной клетке. А еще мы учимся в одной школе, только я на два года старше, а ты отлично танцуешь и играешь в футбол. Или все же не может ответить. Ким Намджун, восемнадцать лет, минимум метр восемьдесят, очевидно, принимает зашуганность Чимина на свой счет, и неловко улыбается. – Черт, согласен, все вместе прозвучало как-то крипово… Но Чимин как раз-таки не согласен, и у него, наконец-то, хватает сил это сообщить. А еще опрокинуть нового хена в благодарность, отзывчивость и восторг, которые выделяются только в организме робких пухлых мальчишек. Как-то так они вместе добредают до дома, то и дело смеясь из-за всякой пустячной херни, так что к концу пути у Чимина болят щеки, живот, и впервые за очень долгое время совершенно не ноет сердце. Они прощаются, договариваясь ходить вместе в школу и никогда не ходить на ужастики, потому что Намджун, оказывается, обожает их, а Чимин – не выносит на дух. Закрывая за собой дверь, он уже чувствует, как надежда щекочет ребра, и, как только раздается щелчок замка, прямо в грязных кроссовках бежит по ковру. Кровь стучит в висках рвано, как биты My chemical romance, и Чимин на крыльях из ваты подлетает к окну, где его ждут не дождутся, чтоб обласкать кончики пальцев бутоном. Вторым. *** У Чимина к Намджуну – фейерверки внутри, искры так и бьются об изможденную детским одиночеством душу. Оседают по сердцу, пускают в нем корни, так что почти на физическом уровне ощущается, как что-то там зреет из света. По словам Джина, как только он сам полюбит, цветок безответно влюбленного сердца точно так же исчезнет. Так что теперь Чимин терпеливо ждет, пока вырастут его чувства, каждую свою среду, субботу, сегодня посвящая Намджуну. День за днем они с удовольствием уничтожают куриные крылышки под ромкомы и убивают клетки мозга об самые примитивные шутеры на приставке. Намджун с его помощью завязывает с самокопанием, а Чимин теперь по последним понтам старшеклассников завязывает шнурки. Бабочки в нем постепенно разгоняются до скорости света, и когда на десятый день их знакомства он привычно возвращается к себе в комнату поухаживать за Цветком – сбиваются с курса и пробивают в его груди дыры. Темные пятна ползут по листьям растения прямо у него на глазах. Не так много, как было, штуки две-три, но каждое отзывается в нем, как сигаретный ожог на запястье. Трясущимися руками Чимин хватается за телефон. – Хен, что мне делать, господи боже, хен, помоги… Джин на другом конце провода долгое время не перебивает, терпеливо пытаясь выловить из потока слез причины и следствия. – А теперь сделай вдох, не забудь сделать выдох и слушай меня, – от натянутой как струна серьезности в его голосе Чимину становится страшно. – Сколько цветков на герани? – Д-два… – А сколько раз ты прикасался к Намджуну? Из Чимина против воли вырывается истеричный смешок. – Проще сказать, сколько раз я не прикасался к нему… Почему ты спрашиваешь? В трубке раковой опухолью разрастается тишина. *** Слова Джина все еще звучат у него в голове и с нажимом скользят по его существу лезвиями. И Чимин старательно подставляет себя под каждое, потому что своей восторженной, отравившей влюбленное в него сердце глупостью он целиком и полностью это все заслужил. Не так понял все изначально, не уточнил. С легкостью принял желаемое за действительное и сквозь розовую мутную пленку воспоминаний даже не смог разглядеть лица. Кто-то маленький, тонкий, с холодными пальцами. Это все, что Чимин помнит. Он предал его, не глядя. И определенно не заслуживает Намджуна, который слишком хорошо видит его состояние и, чтобы не делать больнее – закрывает глаза. Себе и ему, маскируя ласковой темнотой черные дыры в Чимине. В беззвездном вакууме даже дышится как-то легче, и уже через пару часов капельницы из популярных песен в правый, чуть лучше работающий наушник, Чимин может шептать: – Давай завтра пойдем в то кафе. В которое Намджун, шутливо воюя с его заебами, неделю его зазывал. А когда проиграл войну – просто стал таскать ему из него сладости, потому что щеки Чимина без них пропадут. И прежде, чем горький ком из я это все не заслуживаю разорвет горло, ему выдыхают: – Давай. На следующий день Чимин тенью просачивается за Намджуном в знакомые двери и садится за некогда свой столик, чтоб для начала набраться мужества подойти и просто сделать заказ. Знакомый узор прохладного дерева с парой следов от корректора услужливо подкидывает моменты его неравной борьбы с домашним заданием и лихорадочного чтения на день просроченных школьной библиотеке книг. Осознание, что именно в это время в него каким-то немыслимым образом день за днем, по крупице влюблялись, точит н е п о н и м а н и е м Неужели Чимин просто пару раз чихнул в воздух глупой, случайно сбежавшей улыбкой, и кому-то такого было достаточно, чтобы им заболеть? Погруженный в себя, он даже не замечает, как Намджун тихо встает из-за столика и уходит к прилавку. А возвращается уже не один. – Чимин-и, я давно хотел тебя с кое-кем познакомить… Пальцы судорожно цепляются за гладкую поверхность стола, и он медленно, очень медленно поднимает глаза, чтобы в этот раз не упустить ни одной важной детали. Нежные паучьи пальцы беспокойно подрагивают. Кажется, если Намджун выпустит из захвата чужое запястье, его обладатель недолго думая убежит. Чимин чувствует это и ускоряет движение взглядом по магистралям вен, останавливаясь на рукаве футболки, где выглядывают заброшенные зачатки мышц. Бросает попытки прочесть надпись, виднеющуюся из-под фартука, и по ступенькам ключиц наконец осторожно поднимается к лицу. Цвета простыни, постиранной с рождественским алым свитером. Пересушенный бантик губ напряженно поджат, плоский нос-пуговка тихо, чуть слышно посвистывает, а темная челка непослушно лезет в глаза. Небольшие, очень усталые. Штопающие Чимину легкие своей нежной тоской. Ни отчаяния, ни острой горечи, ни злости. По нему просто терпеливо, смиренно болят. Краем уха он слышит что-то про то, что в тот раз все вышло очень неловко, про самого классного хена и третий курс. Но все, что Чимину сейчас хочется знать – имя, а не ироничное и сквозящее на металлическом бейджике Будьте добры. Наверное, именно потому так солено и стыдно услышать чуткое, будто прочитавшее его мысли – Юнги. *** Распотрошив себя до костей в попытке понять, как и что именно он теперь чувствует, Чимин сдается и бросает эту затею. Уходит из себя самого, как трудный подросток из дома, в Намджуна, учебу, танцы, футбол, чтобы по дороге домой заходить в кафе совершенно стерильным. Сказать даже мысленно «заходить к Юнги» у Чимина не поворачивается язык. Ему рады в маленьких, осмелевших благодаря их шапочному знакомству деталях, вроде булочки за счет заведения, старательного рисунка на капучино или тихого, с легкой попыткой в хенскую дерзость «выше нос». И от этого вычищенная до блеска усталостью пустота в нем стабильно покрывается трещинами. Сам Чимин трещит вымученной улыбкой и от всего, что в нем было и есть, искренне Юнги благодарит. На этом его силы кончаются, и его слишком хорошо чувствуют, чтобы идти на контакт. Стараясь вновь не упасть с головой в ледяную прорубь вины, Чимин возвращается за свой столик, привычно раскладывает учебники и ходит по самому ее краю, осторожно наблюдая за Юнги. За тем, как спустя столько месяцев работы баристой, он все равно умудряется иногда, как невнимательный лох, налажать с молоком, буравя осоловелым взглядом воздух именно в правом нижнем углу кофейни. Как минут двадцать без тени раздражения рассказывает забредшей на запах кофе старушке, что входит в состав каждого заинтересовавшего ее пирожного. Как торопливо цепляет дополнительный холдер на картонный стаканчик с чаем для девочки лет десяти, потому что «Вот так точно не обожжет Ваши руки». Как жертвует своим перерывом, скрутившись перевернутой запятой на стуле, чтобы торопливо подготовиться к семинару, и пачкает ручкой щеку. Чимин теперь то и дело допускает ошибки в домашнем задании, по маленькому штриху разбирая нарисованную простым карандашом сложную личность. Тщательность, с которой Юнги вылизывает рабочее место, и очевидный похер при взгляде на пыльные носки своих кед. Выстиранные в активированном угле вместо стирального порошка футболки и цветные фломастеры, которыми он что-то задумчиво рисует в тетради, прежде чем бережно спрятать ее на дно рюкзака. Загадочные звонки по телефону ровно в пять вечера, которые однажды перестают быть загадочными после усталого и чуть более громкого, чем обычно «Я кушаю, кушаю, мам». Чимин наблюдает за этим всем, спрятавшись за учебники, и постепенно вспоминает, как это – искренне улыбаться. И за это вечером дома каждый день долго-долго нашептывает «спасибо» в каждый лист своего наконец-то полностью исцелившегося Цветка. *** В начале июня Джин звонит ему и медово напоминает, что у Чимина, вообще-то, герань, которая нуждается в летней пересадке в открытый грунт, а у него отличная клумба и отпуск, так что не затусить в его домике на природе месяц-другой – тяжкий грех, который Чимин просто не может позволить себе взвалить на свою худосочную душу. И Чимин в принципе с данным утверждением солидарен, потому что Намджун позавчера уехал с родителями на море, а за Юнги вот-вот придет сессия, потому – С большим удовольствием, хен. В спело-оранжевый, пропитанный настроением лета рюкзак он укладывает пару комплектов одежды и все, что еще посчитает нужным мама, которая вдруг вспоминает, что у нее есть сын, но забывает, что ему через пару месяцев будет семнадцать. Грамотно расставляя приоритеты, набитый до вздувшихся шовчиков рюкзак он решает взвалить на плечи, а корзину на велике с максимальным комфортом оборудовать для Цветка. Внутри у Чимина тянет-потянет томлением, как ему кажется, от наступивших каникул. И в такой момент, аккуратно надавливая на педали и наблюдая за мирным покачиванием двух розоватых бутонов на тонких стеблях, волей-неволей на губы напрашивается родное диснеевское, которое I can show you the world. Затихает, конечно же, через минуту, потому что прохожие смотрят косо, а у Чимина под кроватью из монстров не съехали только зеркало и мнение взрослых. Да и кафе, где работает Юнги, все равно виднеется за углом. Припарковать велосипед негде, но Чимин не из тех параноидальных мудил, которые будут пихаться с ним прямо в кафе. Он из тех, кто влезет туда, вцепившись двумя руками в горшок, чтоб и его за компанию не угнали. Звякнув приветливым колокольчиком на двери, Чимин ставит свою хрупкую ношу на полюбившийся столик и сразу же ищет Юнги глазами. Вот только за прилавком никого нет. Чимин обеспокоенно хмурится, потому что не может уехать, не попрощавшись, ведь знает, чем такое его отсутствие будет чревато. И уже собирается сесть, чтобы ждать, сколько нужно, но. Откуда-то слева, с крайнего столика слышится звук, от которого его сердце, кажется, мнется. Как бесконечно радостный шорох страниц или шелест листвы длиной чуть короче, чем вдох. Чуть короче, чем осознание, что Чимин за все время знакомства с Юнги ни разу не слышал, чтоб тот смеялся. И даже подумать не мог, что он умеет улыбаться вот так. Широко, беззаботно, до бледно-розовых десен счастливо, и чтобы каждый второй посетитель мысленно фыркнул: «Господь, как же сильно ему не идет». Чимин ни за что на свете не станет упускать чудо и поэтому даже не замечает, как его Цветок медленно растворяется в пустоте. Он все смотрит и смотрит на то, как Юнги улыбается так кому-то другому.