Алёнушка

      — Ты даже представить себе не можешь, какая я была романтичная. Невозможно было не захотеть со мной встречаться. Я могла всякие сюрпризы устраивать, цветы дарить, стихи читать… Я сижу у окна, за окном осина, я любил немногих, однако сильно…       — Бродский, — безошибочно определила Алёна.       Я весело рассмеялась.       — А моя бывшая сначала решила, что это я написала.       Мы уже четвертый раз возвращались домой, не срезая через дворы, чтобы дорога заняла побольше времени. Иногда сначала заходили в кондитерскую, а потом шли, нарочно плутая по дворам, и ели то ирис, то зефир, то мармелад… Алёна оказалась той еще сладкоежкой. Я каждый раз хотела оставить хоть немного конфет или печенья домой, чтобы подразнить маму, но не могла вовремя остановиться, так что приносила только пустые пакетики.       — И в этом все дело? — протянула Алёна удивленно. — Цветы и стихи — и все?!       Я помолчала, раздумывая над ответом.       — Ну… Еще я целуюсь замечательно.       Алёна во все глаза уставилась на меня, словно я ей сообщила, что съедаю по пять младенцев в день и купаюсь в крови девственниц, и в этом мой секрет успеха.       — Неужели… неужели… — она все никак не могла оправиться от потрясения, — все так серьезно?!       — Отношения, а ты как думала? — я пожала плечами. — И это я еще всего лишь целуюсь. Ты же знаешь, что некоторые могут и… — я не договорила, усмехнувшись. — Не знаю, можно ли тебе уже такое знать?       Алёна фыркнула.       — Мне не пять лет, я знаю, что бывает в отношениях. Но это касается мужчины и женщины…       — Рты у всех одинаковые, — я хмыкнула. — Так что с поцелуями у тебя вопросов возникать не должно. Насчет остального я бы просветила, но… — я сморщила нос. — Не уверена, что тебе это нужно.       Алёна замахала руками. Я не понимала, как ей может быть не жарко в варежках. Себя я никак не могла заставить надеть перчатки, хотя руки сильно обветривались.       — Не укладывается у меня в голове, как так можно.       У нее не укладывалось, как можно любить девушек. У меня — как можно так искренне верить в Бога. И как можно следовать всем-всем-всем заповедям и предписаниям. Например, не сквернословить. Или поститься. И каждое воскресенье тратить на походы в церковь!       Тратить — это было для меня. Алёна действительно любила службы. Я в понедельник спросила, как она сходила, рассчитывая задеть ее чувства, но она начала рассказывать с таким воодушевлением, что я почувствовала себя неловко. Алёнушке эти визиты правда приносили самую сильную радость. В этом я ей даже немного завидовала.       Зависть — еще один вопрос, который меня мучил. Завидует ли кому-нибудь Алёнушка? Насколько она праведная? Мне рисовался образ монахини, лишенной всех земных страстей и думающих только о высоком. Но я видела, как Алёна могла ругаться — в самых мягких, конечно, выражениях — за несправедливую тройку. Или поглощать сладкого больше, чем нужно. Она и сама созналась мне в этом однажды, поедая очередную плитку шоколада, которую мы, вообще-то, купили на двоих, но мне достались всего четыре дольки. «Не могу перестать. Понимаю, что неправильно, потому что я слишком часто себя балую. Я пытаюсь», — сказала она, отламывая еще кусочек.       Да и общались же мы с ней почти неделю — я бы и не подумала, что она верующая. Видимо, это и правда было чем-то, не влияющем на взаимоотношения. Как, например, тот факт, что мне нравились девушки. Женькино отношение ко мне ни капли не изменилось. Почему же должно было меняться мое к Алёнушке?       В глубине души я, конечно, знала ответ, прятавшийся на дне Алёнушкиных медных, медовых глаз.       — Могу хоть сейчас тебя поцеловать, если не веришь, — вдруг, ни с того, ни с сего предложила я и оскалилась в улыбке.       Алёна посмотрела на меня с веселым недоверием.       — Шутишь! — воскликнула она, хлопая рыжими ресницами. А я смотрела на ее розовые, сухие и потрескавшиеся губы и думала: как же их, наверное, будет приятно коснуться своими… От того, что Алёна их постоянно кусает, они у нее шершавые. Вот Ева всегда пользовалась всякими гигиеничками, бальзамами, блесками и прочей ерундой. Ощущение было, что я клубнично-вишневое масло облизываю, а не девушку целую. С Алёной ощущения должны были быть совершенно другие. Намного более приятные.       — А если нет? — с озорством спросила я.       — Ну нет, ты не можешь, — с сомнением покачала головой Алёна.       «А взгляд-то отводит в сторону, но все равно нет-нет, да и покосится на меня исподтишка», — думала я. Я вспомнила, как в Костроме однажды мы с Машей просто упали в сугроб — и там в первый раз поцеловались. Сейчас мне бы хотелось, чтобы тот сценарий повторился, но землю покрывала только тонкая корочка мокрого снега, смерзшегося до состояния льда. Если я хочу, чтобы мы с Алёной остались живы, то падать никуда нельзя.       — А как ты вообще научилась целоваться? — Алёна направила разговор немного в другое русло.       — А вот как-то, — я нарочно не ответила, поддразнивая этим Алёнушку.       На самом деле я и сама не помнила, как. Каких-то уроков специальных — не брала. Никогда я еще не общалась с настолько неопытным в плане отношений человеком. У других такие вопросы не возникали. Это как спросить: а как ты ходить научилась? Ну вот как-то шла-шла — и пошла. Только чего об этом говорить, если все ходить умеют? Целоваться, как мне казалось, тоже все умеют.       — С опытом все приходит, — с мудрым видом сказала я Алёнушке. — Ты до свадьбы ни с кем целоваться не будешь?       — Почему? — не поняла она. — Ну мало ли, нельзя, — с нескрываемым наслаждением подколола я ее. — Да!.. — она замахнулась было на меня, но со смехом опустила свой маленький кулачок. — Да пойми же ты: я нормальная!       — Нормальная-нормальная, — подтвердила я.       — Не смейся. Я, может быть, и рада была бы целоваться, но никто не хочет.       Я смотрела на алеющие с мороза Алёнины губы. В уголке осталась крошка клубничного зефира. Последний кусочек мы с ней разделили напополам, чтобы было честно, потому что продавщица положила нам нечетные семь зефирин.       Алёна тоже смотрела на меня. Сначала — посмеиваясь, а потом легкомысленная веселость сошла с ее лица, и в нем появилось задумчивое, немного печальное выражение.       Мы так и шли, глядя друг на друга, хотя это было неудобно. Я каждую черточку ее лица запоминала, старалась насмотреться, чтобы Алёнино лицо отпечаталось в памяти. Она была по-своему красива — но не так, как Лиза из десятого. Здесь дело было скорее в выражении, в глубокой мудрости на дне ее глаз, в спокойствии и умиротворении. О таких еще говорят: красивы душой.       «К черту, — подумала я и тут же исправилась: — А, ладно. Была не была — сейчас бы поцеловать ее, чтобы все сомнения исчезли… у нее»       Почему-то мне казалось, что Алёна думает о том же. Мне хотелось, чтобы это было так, хотя, скорее всего, она размышляла о спасении моей заблудшей души или чем-то в этом роде. Эта мысль меня отрезвила.       Я тряхнула головой, смахнув наваждение: «Нет, было бы глупо сейчас лезть целоваться». Уверенность в том, что Алёна тоже хотела бы этого, пропала. Лучше уж продолжать думать о поцелуях, чем попробовать что-то сделать — и чтобы тебя потом с позором оттолкнули.       — Ничего, кто-нибудь еще обязательно захочет, — утешила я ее. — Не могут же все вокруг быть такими слепыми дураками.       Алёна натянуто улыбнулась, не веря моим словам.       А я с ужасом поняла, что кто-то уже хочет. Как Даня, например. И, скорее всего, он свое — получит.