Алёнушка

Я ворвалась в твою жизнь, и ты обалдела. Я захотела любви, ты же не захотела. Может, я че не то говорю, ты послушай, послушай: Я же дарю тебе звезду, подари свою душу

      Мы шли по набережной Невы, возвращаясь из музея Рериха. Так бы я в жизни не потащилась куда-то на Васильевский остров, в музей, но оценка по краеведению была нужна. И посещение музея давало мне возможность ещё погулять с Алёной.       Вообще-то, музей Рериха был только одним из вариантов, но Алёна предложила поехать вместе, а я с благодарностью приняла предложение, потому что одна заблудилась бы.       Нева меня не впечатляла. Мы с мамой и папой приезжали в Питер на летних каникулах, когда мне было лет двенадцать. Я помню развод мостов, но и он остался в памяти как-то смутно, потому что меня особо не интересовало, что там происходит на воде. Я слушала, как какие-то уличные музыканты что-то бренчали на своих гитарах, мама кормила меня сахарной ватой… Но сама Нева ничего для меня не значила.       Я провела большим пальцем левой руки по подушечкам остальных и почувствовала нарастающие мозоли. Вчера вечером достала гитару, к которой не прикасалась месяца два. Какое там! С самого выпускного не прикасалась, то было в мае, а сейчас — декабрь. Полгода, считай.       Алёна попросила рассказать о Костроме, когда я поделилась с ней своим мнением насчёт Питера. Оно ее задело.       — Там вся моя жизнь, наверное, поэтому мне здесь не нравится, — ответила я. — Кострома ведь не подарок. Кострома — только послушай! Что хорошего может быть в городе с таким названием?             — А здесь ничего нет? — с обидой спросила Алёна.       Мне показалось, что обида за то, что я ее с Женьками-Динками и всей компанией считаю ничем и не включаю во "всю свою жизнь".       — Вы, конечно, — со вздохом произнесла я. — Ты замечательная, но Тима с Эммочкой со мной много лет были.       Я немного обманывала. Без Тимы и Эммочки я могла бы представить себе жизнь скучную, но все же могла. Без Алёнушки... Это было сложно, потому что мне казалось, что она всегда со мной была, такая уютная и спокойная, сама по себе дарящая спокойствие — мне.       — И, наверное, девушка осталась?       Щеки у Алёны, розовые с мороза, зарумянились ещё сильнее.       — Нет, мы расстались.       — И все-таки... — Алёна замялась. — Почему девушки?       — Ну Алён! — я закатила глаза. — Как я могу объяснить? Почему шоколадный кекс, а не с изюмом?       — Просто почему не мальчики? Чем они... хуже?       — А изюм чем?       Я рассмеялась звонко, Алёнушка — подхватила.       — Мне вообще интересно, каково это — встречаться?       Я перчатки так и не достала, так что держала руки в карманах. Алёнушка как-то незаметно пристроилась ко мне, взяла под руку. Так и шли чуть ли не от самого музея. Именно с этим вопросом ко мне пришло осознание, насколько же она сейчас близко.       — Либо очень здорово, либо так себе. Зависит от того, влюблён ты в человека или это все просто так.       — А влюблён — как? — с детским любопытством продолжала спрашивать Алёна.       Я попыталась вспомнить, что же это. Нет, я всегда помнила, что это приятно, но как бы описать это другому человеку?       — Стремишься больше времени проводить, хочешь всем поделиться... Ещё кажется, что этот человек все поймёт.       — И чем это от дружбы отличается?       — Ещё хочется держать за руку, — продолжала я с непонятно откуда взявшимся восторгом. — Обнимать или хотя бы просто смотреть в глаза.       Говоря все это, я смотрела Алёне в глаза, и только потом до меня дошло, как же это выглядит.       — Но со мной ты же просто дружишь? — с каким-то нервным смешком спросила Алёна.       Я не знала, что ей ответить. Алёна мне нравилась, еще с первого дня нравилась, но тогда — так, несерьезно. Не больше, чем симпатичная девушка в магазине или автобусе… Просто мысль, что было бы интересно попробовать и я не прочь с ней «замутить».       Когда же «не прочь замутить» успело вырасти в «я ее люблю»?       Этот вопрос не давал мне покоя. Я на многое была готова пойти ради Алёны. Например, бросить курить или не делать еще одну татуировку… И дело было не в том, что я шла у нее на поводу. Просто в этом, мне кажется, и есть смысл любви: уметь жертвовать чем-то ради любимого человека. И если мне было сложно ходить с Евой в кино на комедии с Адамом Сендлером, то с Алёной я бы посмотрела все его фильмы подряд за один вечер, если бы знала, что ей от этого будет приятно. Для любимого человека даже приятно жертвовать чем-то и отказываться от чего-то.       Алёна заглядывала мне в глаза с такой искренней тревогой. Меня словно разрядом тока прошибло. Она держала меня за руку, а на дне ее медно-карих глаз плескалось что-то такое… Я не могла найти слов, чтобы это объяснить. Там явно было чувство.       И я решилась. А хуже уже все равно быть не сможет — я ведь уже совершенно, с концами, без памяти…       — Люблю тебя, — выпалила я, зажмурившись. — Я тебя люблю.       Может быть, это звучало слишком громко. Все эти семнадцатилетние, двухнедельные "люблю" — вещь сомнительная. Я всегда старалась избегать этого слова, но здесь мне хотелось сказать именно "люблю", а не "симпатична", не "нравишься", не даже "влюблена".       Алёна остановилась и беспомощно разводя руками открывала было рот и снова закрывала, как рыба, не зная, что мне ответить. Я с тонкой усмешкой достала сигарету.       Я никогда при Алёнушке не курила. Не возникало желания, а ещё — не хотела показаться ей хуже и причинить неудобства своим табачным дымом. Уберечь ее от вреда пассивного курения!       Я разглядывала разноцветные дома на другом берегу. Синие, желтые фасады — а все равно какие-то серые. И небо серое, и река серым плещется внизу. Посмотришь на неё — и передернет от холода. То ли дело Волга... Замерзает так замерзает, в декабре всегда, хоть и опасно, бегали, оставляя по снегу следы, иногда — неприличные слова. А в гранитных плитах набережной Невы только кварц поблескивает, сверкает как мелкие снежинки.       Я задохнулась в ледяном воздухе. Ветер с залива ощущался здесь сильнее, и уши у меня замёрзли до болезненного покалывания. Но мы с Алёной все так же стояли.       — Я не думаю... — заговорила она срывающимся голосом. — Не думаю, что это правда...       Мои губы сложились в презрительной ухмылке.       — Тебе же только кажется? — с надеждой и едва уловимой вопросительной интонацией сказала она. — Такого же не может быть.       — Действительно, тебе лучше знать, — согласилась я.       Меня одолевало желание выдохнуть дым Алёне в лицо, а потом послать далеко и надолго, но я сдержала себя.       — Ладно, давай, — бросила я ей и пошла дальше.       Алёна осталась стоять. Оглянувшись, я увидела, что она смотрит в воду, наклоняясь, всем телом навалившись на холодный гранит.       Мне даже было ее жалко. Мне — ее. "А себя тебе не жалко?" — спросил внутренний голос. Я вздохнула и бросила окурок в подвернувшуюся урну. Жалко! Но я-то другое дело, я сама виновата.       Где ближайшая станция метро, я не знала. Поэтому я перешла по мосту к Дворцовой площади, вышла на Невский и пошла вперёд к единственной хорошо известной мне станции: Невскому проспекту.       И на эскалаторе, съезжая вниз, мимолетно встречаясь взглядами с десятками поднимающихся на поверхность людей, мне вдруг захотелось плакать и ругаться: да что же за жизнь такая?! Ни у кого из тех людей таких переживаний не было. Ну, может быть, у одного-двух. Остальные — в бытовых заботах и мелочах.       Я же занималась самокопанием. Почему я так быстро и так сильно привязалась к Алёне? Никогда ещё я так сильно не чувствовала и не любила.       От этого "любила" даже язык сводило, как будто я лимон проглотила. В груди что-то закололо, а к горлу подкатила тошнота. Любила — ну надо же!       "И люблю", — снова проснулся внутренний голос.       "И как же глупо вышло, — размышляла я. — Не стоило раньше времени лезть со своими признаниями".       Я села в поезд. Рядом стояла парочка. То девушка, вставая на цыпочки, то парень, наклоняясь, что-то шептали друг другу на ушко. Стало ещё обиднее за себя.       Выйдя из метро, я увидела автобус до аэропорта. И мне вдруг захотелось кинуть Питер и улететь домой. Папа предлагал жить с ним, почему нет? Мама возражать не станет. Надо только зайти домой, забрать вещи, документы, деньги на билет. Если что — через Москву полечу или подожду рейс в Пулково...       Мысль о побеге захватила меня, и я не заметила, как забрела не туда. Я увидела вдалеке розовый, словно слепленный из марципана, соборчик, который никогда до этого не замечала. Значит, свернула где-то не в ту сторону.       Мне вдруг захотелось зайти внутрь и проверить, действительно ли там можно обрести покой и радость, как Алёна говорит?       Студенты шли с пар, но я, не обращая на них внимания, пересекла небольшую площадь перед храмом и поднялась по ступенькам.       Тут уверенность оставила меня. Я взялась за большую ручку тяжёлой резной двери и, пока тянула, просмотрела висевшие на доске листочки: расписания служб, праздников, занятий. Нужно ли перекреститься? Надеть платок?       Очень тихим и дрожащим голосом, чтобы не нарушить тишину в храме, я попросила косынку. Мне ее дали. Я кое-как намотала ее на голову.       Что делать дальше я имела смутное представление. Подойти к иконе и молиться? Я смотрела в темные глаза на смуглом коричневом лице в золотом обрамлении нимба и не могла в мыслях заговорить. Сказать, что меня мучает, и попросить чего-то – так молятся или нет?       Помимо меня у других икон стояли какие-то женщины. Одна из них плакала, другая истово крестилась, но делала это с такой уверенностью и твердостью, что у меня не возникло сомнения, что она что-то делает неправильно.       Я же молча разглядывала иконостас. Белый, с золотыми фигурками, венчавшими резные столбы, он смотрелся роскошно. И картины на нем, изображавшие библейские сюжеты, выглядели скорее как картины из музеев, чем как иконы. Под некоторыми из них стояли цветы.       Слева от иконостаса стоял чан для крещения, справа – распятие. К нему я подойти так и не решилась.       Я не знала, можно ли просить о том, чего я хочу. Не слишком ли это мелко? И вообще – разрешено ли просить о таком? Я знала, что любить девушку – более чем неправильно, но отказаться от этого не могла. И не хотела. Поэтому просила бы, если бы смогла, не об избавлении от своих чувств, какими бы неправильными они ни были, а о взаимности.       «Ладно, -- обратилась я как будто к иконе. – Просто мне было х… нет, стоит соблюдать приличия: плохо. Мне было плохо, но я надеялась обрести какое-то утешение. Спасибо большое, я пойду»       Я отдала косынку и вышла. Та женщина, которая плакала, тоже выходила, но она три раза перекрестилась, стоя у двери. Я подумала было повторить за ней, но не стала.       На улице уже зажглись фонари. И пошел снег. Успело намести порядочно, сантиметров пять. Легкие, как пух снежинки, ложились на землю хлопьями, но не таяли. Я взяла пригоршню снега с выемки в стене.       Я долго смотрела со ступенек храма, как снег кружится, выхваченный из темноты ярким желтым лучом фонаря. Успело стемнеть. Я посмотрела на часы: внутри я провела не больше десяти минут… А мне показалось — вечность.       У меня в мыслях с отчаянием пронеслось одно: Господи! А дальше я ничего не смогла ни подумать, ни сказать. Пустота. Только одно пришло в память, из найденной детской Библии: «Ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него».       «Хорошо. Алёна не просто так в это верит. Если это и правда так, то… Даже не если, просто: пожалуйста!»       Нужно было идти домой. Свои мысли махнуть обратно в Кострому я бросила. Нельзя так просто уезжать. Из-за одной только Алёны. Даже если ничего не будет, впереди целая – несчастная! – но все-таки жизнь.       Выйдя на тротуар, я еще раз обернулась. Собор розовым пузатым бочонком стоял на прежнем месте, и длинные окна, в которых виднелись горящие лампады, смотрели на меня, как глаза.       Шёл снег, а я возвращалась домой.