Карточный домик

      Кассиопея хорошо помнила прошлый год обучения, будто он закончился пару дней назад. Она помнила всеобщий страх и переполох, что волной накрыл Хогвартс. Помнила, как маглорожденный лишний раз не хотели покидать гостиную, помнила, как говорили Слизеринцы, что вслед за грязнокровками отправятся полукровки. Кас помнила, как студенты шарахались в разные стороны, при виде Гарри, считая его наследникам Салазара. Все думали, что это он открыл тайную комнату, а, следовательно, повинен в том, что происходит в замке. А еще девочка помнила назойливую песню, придуманную Пивзом. Он напевал ее постоянно. Вскоре, слова приелись настолько, что напевать ее стали все. Можно сказать, что это стало отдушкой, некой забавой в извращенной манере полтергейста.       В этом же году, на место пивзовой обзывалки пришел Сириус Блэк. Ворвался в размеренную студенческую жизнь неожиданно, сломав некий распорядок, и его стали бояться, отождествляя человека чуть ли не со слизеринским змеем, но только вот учился он в Гриффиндоре. Мало кто из студентов об этом знал, но мадам Пинс знала. В тот день, она говорила не о приспешнике «Того — кого — нельзя — называть», библиотекарь говорила о мальчишке прослывший как нарушитель школьного распорядка и верный друг. И это было странно, слушать, как о человеке говорят по-человечески, без тени страха в глазах. Странно, потому что они действительно были похожи.       С того памятного дня, когда Габриэлла открыла правду, прошло четверо суток. На ЗоТИ Кас так и не появилась, удивляясь как это профессор МакГонагалл еще не вызвала ее к себе на ковер, дабы прочитать лекцию о важности посещения занятий и назначения наказания, дабы это стало уроком и тонким намеком на то, что впредь такого не было.       На часах, что висели над камином, стрелка давно перевалила за двенадцать ночи, а Касси все еще сидела над пергаментом, где мелким почерком были написаны и неровно вычеркнуты слова, посажено пару чернильных клякс и изогнуты уголки. Голос внутреннего «Я» и рассудительность ожесточенно спорили в мыслях.       Написать «Привет, мам» в самом начале, казалось Касси слишком мягко, поэтому перо вновь бежит неровно полосой через слова, а затем, до смешного аккуратно, выводит «Здравствуй, мама». Касси всматривается в строчку мучительно долго, словно бы оценивала словосочетание на вкус. Губы складываются в тонкую полосу, правая рука вновь зачеркивает слова, поставив чуть ниже кляксу.       «Здравствуйте, мама», — так, наверное, пишут домой змеята. Благородные и чистокровные семьи детям «тыкать» не позволяют. Есть исключения вроде Малфоев, но в семьях Блэк обращались к родителям исключительно на «вы», смягчив строгость невинным «мама». Уж слишком консервативными они были, зубами цепляясь за соблюдение вековых традиций. Она, Кассиопея «все — еще — Джиллсон», решает не идти поперек традициям. Этих два слова девочка переносит на чистый пергамент с превеликой осторожностью, тщательно стряхивая перо от лишних чернил. Затем рука вновь ложится на черновик.       «У меня все хорошо», — губы растягиваются в злорадной усмешке.       Все хорошо? Это с какой стороны посмотреть. Вроде бы все осталось неизменным: стены Хогвартса, одногруппники, занятия. Но появилось еще кое — что, некая идея фикс, заставляющая держаться особняком, перекочевав с середины рядов в самый конец класса. Все это в гордом одиночестве, стараясь не попадаться на глаза близнецам. Теперь она приходит на занятия последней, вылетая оттуда первой и затаившись в углу, ждет пока мимо пробегут Фред и Джордж, искренне недоумевая, что это такое твориться с подругой.       «Да, мама, у меня все хорошо».       Лживая строчка выписывается рядом с приветствием, пальцы левой руки барабанят по столешнице, пока разум думает, зачем вообще пишется это письмо. Оно весьма колючее, даже сейчас, когда содержит всего два предложения. Где-то глубоко внутри, там, где есть прежняя Касси, кто-то вопит о несправедливости по отношении к Габриэлле … Джиллсон? Но, то черное, что родилось вместе с правдой, заглушает абсолютно все.       Перо вновь заскрипело по пергаменту.       «Спешу тебе сообщить…».       Прищурившись, черные глаза всматриваются в текст. Нет, так дело не пойдет.       «Спешу Вам сообщить, — да, так намного лучше, — что на рождественские каникулы я решила остаться в школе».       Вопросов, что написать в конце, не возникает. Размашистые буквы складываются в «Кассиопея Джиллсон».       Глаза бегут по написанным строкам, а затем холодные пальцы комкают бумажку в непригодный к прочтению лист.       «Здравствуй, мама», — вывело перо, оставляя рядом большую кляксу.