Карточный домик

Разговорами нельзя изменить мнение собеседника, но порой удается изменить свое собственное.

Альфред Като

      Ремус много раз видел, как увядают вокруг него люди. Он отчетливо помнит, как быстро осунулись и постарели родители, покинув этот мир один за другим. Помнил, как увядал Питер, будто бы чувствовал, что вскоре смерть явится за ним в лице друга. Все они становятся осунувшимися, под глазами чернеют круги, волосы взлохмаченные, а в глазах тухнет жизнь. Но есть и другие. Осанка у них ровная, поступь уверенная, волосы зализаны назад, челюсть сжата и это подчеркивает заострившиеся скулы. Именно так выглядит Кассиопея Джиллсон, твердой поступью шедшая рядом. Именно так выглядел Сириус Блэк в первую неделю сентября, за редким исключением, первых десять дней учебного года. Таким он был, когда осознал всю четность поисков Регулуса.       Шли к кабинету молча, лишь изредка Ремус отвечал на приветствие учеников, ловя их удивленные и сочувственные взгляды. Многие из детей знали, что Джиллсон своенравно прогуливает занятия, а теперь наверняка думают, что он, Ремус, назначит Касси наказание. Как профессор он обязан это сделать, но как…       Как кто?       Да, ко многим ребятам Ремус привязался. К братьям Уизли к примеру, Кассиопее, Гарри, а в Гермионе вообще с удивлением отметил некое свое отражение. Грейнджер — это голос разума в компании Гарри и Рона, который не прочь окунуться в авантюрное приключение. Таким был и Ремус в свои школьные годы. Правда, немного более развязней и безответственнее. Свернув влево перед дверью в кабинет, Люпин почувствовал, как резко напряглась его спутница.       Девочку переполнял страх, гнев и непонимание. Все ее обостренные чувства, в которых Касси буквально тонула, делали ее похожей на слепого котенка, что мечется на дне ящика в поисках матери. Только Кас искала правду. Тяжелую, способную задушить или того хуже, разрушить все надежды.       Дверь Люпин по обыкновению открывает мановением палочки. Девочку он пропускает вперед, но доселе дремавший на плече хорек, спрыгнув на пол, первым врывается в кабинет. Что же, даже животное у Кассиопеи было не лишено блэковских замашек. Ремус ухмыльнулся, устремившись к лесенки, что вела в личную комнату преподавателя ЗоТИ.       — Будешь чай, Кас? — на ходу бросает оборотень, очень надеясь, что вопрос не застал девочку врасплох, как и простое «Кас» вместо привычного «Кассиопея» или же «мисс Джиллсон». Но девочку это не смутило.       — Чай, профессор? — пискнул за спиной голосок. — Я думала, вы назначите мне наказание и я…       Ремус не дал Касси договорить — резко развернувшись, он, насколько позволяло образовавшееся между ними расстояние, заглянул ребенку прямо в глаза.       — Наказание, — хмыкнул Рем, — само собой будет. Без этого никак. Сейчас я хочу просто поговорить о том, что недавно произошло.       — Я уже все узнала. Вопросов у меня нет, как и желания отвечать на них.       Бормочет едва разборчиво, но Ремус различает каждое слово. Иногда быть оборотнем не совсем плохо. С такими способностями, как у него, можно быть неплохим мракоборцем — дознавателем, ибо чувства людей можно читать как открытую книгу, даже не смотря им в глаза или прибегая к легилименции.       — Содержательную информацию удалось найти в газетенках?       Слова, может быть, прозвучали с сарказмом, но насмехаться над кем-либо Ремус не собирался, во всяком случае — сейчас.       — Всяко лучше, чем ничего, — с искоркой раздражения сообщает девочка, подхватывая вырывающегося хорька на руки.       Теперь к чувствам Кассиопеи добавилась крупица надежды. Ее легкая дымка витала где-то над девочкой, но приблизиться будто бы боялась.       — Так ты будешь чай или нет?       — Буду.       Девочка позволила себе робкую улыбку, на которую Люпин среагировал чисто машинально. Не произнося больше ни слова, Ремус кивком головы в сторону комнаты поманил Касси за собой. Студентка шла за его спиной с какой-то чрезмерной осторожностью, словно бы боялась что-то спугнуть, но, тем не менее, с каждым ее шагом, дымка надежды становилась все ощутимее.       Когда ступеньки были побеждены, и дверь в комнату раскрылась, признав своего хозяина, Кас неуверенно остановилась на пороге. Комната была совсем обычной: каменные стены, мягкий ковер на полу, маленький камин, стол у окна и односпальная кровать под тяжелым коричневым пологом. Касси, рассматривая все это, водила взглядом по помещению.       Ремус взмахом палочки призывает две кружки из скрытого в стене шкафа, оттуда же на столик перемещается сахар и тарелочка печенья, которая приземляется аккурат возле плитки шоколада. Пока из зачарованного чайника кипяток сам струился в кружки, Люпин совсем обычным способом подставил к столу второй стул с мягкой темно-бордовой сидушкой и полукруглой спинкой.       В предложенный стул девочка буквально падает, очевидно, не зная какой вопрос задать. Но вот как именно начать разговор, чтобы не травмировать детскую психику еще больше, Ремус не знал, что было совсем непедагогично. С девочкой надо поговорить, так просто это не забылось. Еще бы! Не каждый день Кас сообщали, что ее отец Сириус Блэк. На письма матери, которых было отправлено, по меньшей мере, с десяток, Кассиопея, конечно же, не отвечает. Иначе бы другой десяток писем не был отправлен ему, Ремусу, где он откровенно лжет, то ли покрывая девочку, то ли огораживая от еще большего стресса знакомую.       Все это напоминало переквалификацию, которых в его жизни было с сотню, если не больше. Теперь он — не очень хороший психолог.       «Доктор Луни. Время приема — неограниченно».       В это время Кассиопея, обхватив горячую кружку пальцами и потупив взгляд, внимательно рассматривала золотисто-коричневую жидкость.       — Пахнет мятой, — наконец выдает она.       — Да, — соглашается Ремус, — совсем немного мяты для вкуса.       — Мы с мамой иногда добавляем в чай цедру апельсина и ромашку.       — Хоть на одно из писем матери ответила?       Хорьки существа непредсказуемые, такие же своенравные, как и коты, обделенные разве что острыми кошачьими ушами. Поэтому когда животное с резким звуком запрыгивает на стол, оборотень чуть не поперхнулся чаем. Почувствовал зверек, что хозяйка чем-то обеспокоена, или же попросту решил утянуть печенье, Ремус уловить не успел, слишком увлекшись изучением человеческих чувств.       — Даже не смей, Рукс! — прикрикнула девочка, заставив животное обиженно замереть на полпути к выпечке.       Затем девочка добавляет едва слышно «простите» забирая хищника со стола.       — Ничего страшного, — кивает Люпин. — Ну так что, Кас, ответила на письма?       — Да, сегодня утром отправила.       Секундная тишина давит на барабанные перепонки так же, как давили бы пушечные залпы. В эмоциях, что одна за другой отражается на лице ребенка, Ремус практически утонул.       — Вы его знали?       Слова звучат как приговор. Уж для него ли или для Кассиопеии, Ремус, возможно, поймет только через десяток лет.       — Да, — тяжело выдыхает, — знал.       Руки хочется сложить в оборонительном жесте, невербально закрывшись от собеседника, но Ремус не позволяет себе такой роскоши хотя бы потому, что сам нуждался в этом разговоре.       Жизнь оборотня давно поделилась на три части, название которых перехлестывались со школой и друзьями. Первых две части были неплохими, если не самими счастливыми, третья только подлянки и подкидывала. Ребенок напротив — мелочный способ хоть как-то оправдать свое существование. Хоть кому-то помочь, рассказав о человеке из прошлого, который навсегда оставляя во второй части его, Люпина, жизни.       — Мы когда-то были друзьями. Я, Сириус, Питер и Джеймс.       И Ремус рассказал все что знал, и чему был свидетелем. Конечно, оборотнем были пропущены кое-какие моменты, кое-какие — облагорожены. Но, говорил он так, будто бы встретил живого собеседника впервые за десять, а то и за сотню лет. Слова лились, как вода: легко, непринужденно, ничем не сдержано. Эмоции тоже были разнообразны: радость, печаль, нестерпимая горечь. Касси же, просто слушала, не перебивая и хмурясь.       — А теперь что? — выдыхает девочка, когда Ремус замолкнул, упомянув перед этим то, что суд так и не посетил. — Если тогда Вы сомневались, то теперь что?       Вопрос не застал Ремуса врасплох, но после услышанного позвоночник резко выпрямляется, заставив держать спину прямо. Ответить что-то вроде «я не знаю, Кас» будет слишком кощунственно. Ремус знал, давно знал, что Сириус Блэк из друга стал предателем и убийцей, что клеймо «выжгли» не только на беглеце. Обоюдное подозрение казалось тогда таким же святотатством.       — В наших рядах был предатель, Кас. Мы долго выясняли это, а когда правда открылась, стало слишком поздно.       — Значит, — тянет девочка, — считаете, что он виновен?       — Девять человек это признали.       Губы Кас превратились в тонкую полоску, метавшие молнии глаза красноречиво говорили, что девочке глубоко плевать на мнение девяти человек, возглавляемых, на тот момент, чертовым педантом Барти Краучем.       — А если все вокруг неправы? Мама в это верит.       Об этом Люпин тоже думал. Много, долго и нудно. Ответ всегда был один:       — Тогда предатели — это мы, а не Блэк.