Карточный домик

Склонись, Любовь, излей себя слезами, Пусть вздохи обручем тугую сдавят грудь, Веселья край забудь, Сомкни уста, закрой лицо руками, Услышь роптанье горести людской; Из тяжких вздохов сшей себе одежды — Обтянет плоть наряд, Укрась обильно болью и бедой, И пусть страданья, горе без надежды На рукавах и вороте блестят       Баллада смерти. Суинберн Алджернон.

      В них нет ничего человеческого. Только черные балахоны, скрывающие струпья на сереющей коже. Они не ходят, не спят, не видят, только чувствуют. Чувствуют человеческие эмоции и готовы с жадностью прильнуть к губам, забирая человеческую душу. Они — отчаянье. Они — страдание. Они — хуже чем смерть.       Помещение полно людей и они холодеют, стоит дементарам появиться в зале суда. Люди готовы бежать отсюда без оглядки. Напряженные и испуганные, председатели Визенгомота, журналисты и слушатели дела, похожи на восковые куклы, только пляшущий ужас в глазах говорят, что они все же «сделанны» из плоти, кожи и костей.       Кто хуже: существа, которые выпивают людские души или люди, которые поставляют этим существам души?       Кто первый кинет камень в спину?       Кто первый скажет «убийца»?       Кто отправит его душу в глотку дементора?       Амелия Боунс, Теберий Огден, — как Мордредов виски! — Корнелиус Фадж, Барти Крауч и Альбус Дамболдор. Их лица до боли знакомы, сейчас были искривлены ненавистью. Каждый готов низвергнуть его в ад, для прочей надежности вбив осиновый кол в сердце. Руки предательски дрожат. Холод дементоров заставляет тонуть в том отчаянье и боли, что он увидел в потухших глазах друга. Пальцы дрожат также, как дрожали, отпуская веки Джеймса.       Ноги подкашиваются, сейчас нет дела до былой спесивости и ему хочется упасть коленями на каменный пол. Почувствовать что-то еще кроме нахлынувшего страха. Но если он упадет, что сделают дементоры? Увидит ли он свою душу, что теряется в прорези на лице твари?       Ноги подкашиваются.       «После того, что они для тебя сделали, — голос Питера непривычно тверд и холоден. — Как ты мог предать наших друзей?»       А затем визжащее «Бомбардо Максима» и пол улицы в дыму и стонах маглов, его собственное «Протего» и Питер, он… он, всегда был крысой.       Не углядел. Усугубил и стал причиной смерти близких людей, чьи лица мелькают, стоит только сомкнуть глаза.       Лоб Джеймса был холодный.       Растрепанные волосы Лили уже не пылали тем огнем, каким горели раньше.       Ноги подкашиваются, и Сириус падает на деревянный стул, что безжизненным деревом вырос посередине зала.       Черные глаза цепляют видавшие виды пиджак слишком резко, слишком резко к горлу подкатывает отчаянный стук сердца, слишком резко холодные цепи сковывают запястья. Имя Лунатика застревает где-то по середине горла, словно комок сухого хлеба, раздирая трахею. Глаза незнакомца смотрят с призрением, который отражается в голосе Крауча.       — Имя.       — Сириус Орион Блэк. Нет было язвительности, что как перчатка дуэлянта врезалась в лица оппонентов. Есть просто три слова. Теперь уже не несущих никакого смысла. Ни-ка-ко-го!       — Возраст.       Рубленые слова Крауча не звучат как вопросы, скорее какие-то приказы, что отпускал Грюм «подающему надежды остолопу». Глаза ищут среди собравшихся изуродованное шрамами лицо наставника, в то время как охрипший от «круцио» голос выдает бесстрастное:       — Двадцать два года.       У маглов в этом возрасте только жизнь начинается. Они заканчивают учебу и становятся на первую жердочку карьерной лестницы, заводят детей... Пальцы нащупывают углубления в подлокотниках. Словно бы твердое дерево царапал какой-то хищник. Словно бы кто-то отчаянно хотел остаться в этом зале, цепляясь за чертово дерево, как за последний кусок нормальной жизни.       Как только дверь захлопывается в отделе дознания — нормальной жизни больше нет. Есть только взбешенный Айзек, без лишних слов направляющий кончик палочки в грудь, яростно выплевывая первое непростительное.       — Вы признаете свою вину в убийстве двенадцати маглов и мага Питера Петтегрю?       Будто бы если он скажет «нет» это что-то изменится. Крауч и Фадж давно подготовили камеру в Азкабане, заботливо постелив на шхонку заплесневелое одеяло. Так уж вышло. Удача показала задницу.       Сириус закрывает глаза, почти слыша, как кончик палочки трещит выпуская темную энергию. Почти чувствует, как волшебная волна врезается тело, выворачивая его наизнанку. Ощущения такие, как будто кто-то надрезает каждую мышцу в теле, ломает каждую кость, одновременно впихивая иглы под ногти.       Прежде чем открыть глаза, Блэк поворачивает голову в противоположную от Крауча сторону.       Она сидит в ряду журналистов. Хрупкая и завораживающая. Платиновые волосы едва касаются плеч, на бледных щеках бегут мокрые дорожки.       Спина, прилипшая к спинке стула, выравниваются, пальцы крепче сжимают подлокотник.       — Нет, — выдыхает едва слышно. — Нет! Гейбс, я не убивал. Не успел. Питер…       Слова теряются в потоке шума. Прытко пищащие перья отчаянно бегут по пергаментам. Выкрики Фаджа успокаивающие толпу и «я верю» произнесенное девичьем голосом.       Обычный маг этого бы не различил. Обычный маг бы не вытянул двенадцать лет в Азкабане, сохранив ясный рассудок.       Сириус Блэк никогда не был обычным магом. Сириус Блэк, вглядываясь в растущую луну, протяжно воет у Гремучей Ивы, даже не подозревая, что где-то в Котсуолдсе, под той же самой луной, темноволосая девочка выныривает из омута памяти, силясь унять дрожь в тонких пальцах. А зеленоглазый мальчик, что находится от в нескольких минутах ходьбы, сидя на подоконнике, пристальным взглядом изучает фотографию родительской свадьбы.