Карточный домик

      Иногда случается такое, что человек, зная дорогу настолько хорошо, что может найти путь даже с закрытыми глазами, иногда идет по ней, совершенно бездумно, не замечая даже приметных мелочей, которые, без малого сотни лет простояли на одном и том же месте.       В такие момент мысли заняты чем-то таким, что заполняют каждую частичку тела пустотой и пустота эта выедает все, причиняя и духовную, и физическую боль. И человек идет навстречу пустоте, заламывая пальцы, желая расплакаться, но лишь сильнее сжимая зубы. Еще сильней, если это не помогает. И еще сильней. «У меня есть множество улик, указывающих на то, что твоя мать ему помогала. Эти улики – ее прямой билет в Азкабан. Оттуда обратной дороги не будет. Габриэлла знает об этом. Пора узнать и тебе, Кассиопея»       Девочка не помнила имени дознавателя. Но внешность, его квадратный подбородок и суровый взгляд водянисто — серых глаз и губы, где-то там, в воображении, шепчущие «Круцио», девочка запомнила отчетливо.       «Дементорам дано разращение, применить высшую меру наказания. Блэку уже не отвертеться, но ты можешь помочь своей матери…»       Выпустить воздух из легких, который скрепя сорваться из приоткрытых губ, а затем сжать челюсть еще сильней. Чтобы зубы соприкоснулись с зубами, чтобы эмаль царапалась об эмаль. Чтобы было больно, и боль несла освобождение.       «Тут только твой выбор. Просто скажи, где он и вы с матерью заживете как прежде» Да, выбор был только ее. Говорить правду или лгать. Хамить или огибать углы. Паниковать или держаться.       «Ты же понимаешь, что ложью только рушишь свою семью?»       Но Кас не знала правды. Не знала, где мог быть Блэк, а в самых смелых догадках, была рядом с ним, смотрела в глаза, изучала, а затем в лоб кивала правду, медленно растворяясь во тьме.       «Но Сириус тоже моя семья» - и это было произнесено вместо той правды, которую не хотел слышать мракоборец, вместо той самой правды, которую приняли бы за ложь. Суматоха. Неразбериха. И вот ее отпускают, позволяя идти знакомой, но такой безликой дорогой.       Пять минут. Десять. Пятнадцать.       Статуя горбатой ведьмы и безумная улыбка на губах. Блэк бежал, и дай ему Мерлин разум, куда-то подальше от Хогвартса. Пусть лучше так, чем закончить свое разумное существование где-то в глотке дементора.       Они разрывают души.       Хуже этого ничего не может быть.       Разве что только вернуться обратно в Азкабан, чтобы медленно гнить там, представляя собой всего лишь корм для этих тварей.       Пять лет. Десять. А затем задышать свободой. Следующий шаг будет совершенно очевидным.       Раскинуть руки в сторону и покинуть этот мир прикрыв глаза и растянуть губы в улыбке.       - Нет, - со вздохом вырывается из груди.       Остается только одно: бежать. Бежать к тому, кто может помочь. Убеждать. Угрожать. Умолять.       Раз поворот. Два. Три. Лестница, вальяжно бежавшая по этажам. Скрип обуви по шероховатым камням. Мчаться до тех пор, покуда в нос не ударит знакомый запах волка и кого-то смутно знакомого с едва уловимым утренним запахом Тонкс, чем-то похожим на тот, уловимо знакомый…на свой собственный?       Толкнуть дверь и задыхаясь выдавать «вы знаете, где он!», чтобы потом увидеть только то, как Люпин взмахнул палочкой, как тело обмякшей кучей притягиваются к полу, но чужие руки останавливают падение и чей-то голос что-то шепчет, но разум проваливается в небытие.

***

      - Отпусти палочку, Гарри, - предостерегающе проговорил увязавшийся следом за ними Джордж, макушка которого была перепачкана в паутине.       Но держать палочку в руках и к собственному удивлению осознавать, что кисть не дрожит, что мышцы невероятно расслаблены, а разум чист на столько, что шепчет лишь одно: «убей его».       Причинить боль, сделать так, чтобы человек напротив, страдал, корчась от боли, от его, Гарри, всепоглощающей ненависти. И в этот миг мальчику должно было быть все ровно. Наплевать на все. Должна была существовать только месть, а не стоящие на пути близнецы Уизли и где-то на задворках памяти Кас.       «А чтобы ты сделал ради отца, Поттер?»       Блэк держал спину прямо, будто бы проглотил трость. Знал ли он, что девчонка, приветливая, отзывчивая для друзей и невероятно смертоносная для врагов, была его дочерью? Знал, ли, что друзья его дочери, готовы рискнуть жизнью ради нее, почти так же, как рискнул однажды и отец Гарри.       Мальчик пожирал Блэка глазами, силясь найти в его внешности хоть что-то отдаленно напоминающее Джиллсон, но ничего разобрать не мог. Но и лгать Кас не могла.       «Думаешь, Регулус просто так стал моим крестным. Регулус Блэк, Пожиратель смерти, тот, кто задался целью изжить всех тех, кто осмелился смешать волшебную кровь с кровь маглов, стал крестным полукровки? Рисковал своей шкурой ради абсолютно чужого ребенка? Теперь-то ты понимаешь, Гарри, что все в этой жизни и так просто?»       Все было совсем не просто, и душа мальчика медленно распадалась на части. Одни из которых, требовали агрессивных действий, а другие, забиться в угол, сжать уши руками и кричать пока голос не охрипнет, пока вся боль не уйдет. Гарри как никогда был взволнован. Казалась, что еще секунда жизни в таком темпе и мозги просто расплавятся. С прошлой ночи все идет на изнанку. Все ни так как нужно и ни так как должно. Но главное, главное – это сомнения, что выгрызали себе путь наружу. Их маленькие зубки врезаются в чувства, как клыки волков врезаются в теплую плоть жертвы. Куском за куском сомнения пожирают былую уверенность. Былого Гарри. Оставляя на месте мальчика оголенные нервы и все то темное, что жило в его сердце.       - Это ты их предал? – голос срывается до едва уловимого шепота и Гарри неуверен, что кто-то расслышал его вопрос.       Блэк молчал, казалось, за секунду постарев еще больше. Осунулся, плечи отпустились. Он поднял взгляд на встречу взгляду Гарри и Поттер понял, что Кас ему не лгала.       - Я, - Блэк кивнул и внутри Гарри все словно бы окаменело. – Из-за моего предложения выбрать Питера в качестве Хранителя тайны, твои родители, Гарри, расплатились своими жизнями.       - Поэтому ты убил Питера?       - Никто никого не убивал, - отрицательно кивнул головой Фред.       - Питер прямо здесь, в этой комнате, - продолжил Джордж, - вон там.

***

      Нет зрелища более ужасней и прекрасней чем полный диск горящей серебром луны. Видеть, как ее свечение освещает темное небо вокруг, на котором блестят мелкой россыпью звезды, складывающиеся в замысловатые созвездия с красивыми названиями.       И Селена* лила свой свет на землю, сплетая из него манящие узоры, наполняющие каждую клеточку живых существ, что стояли там, внизу. В этом сиянии было освобождение, спокойствие, небытие. И Ремус чувствовал, как жестокая дева запускала свои холодные пальцы в разум, пробуждая в нем древнее и опасное существо. Злость. Она приходит с жадным «глотком» воздуха, когда мышцы начинают колоть от предстоящего обращения. Люди, стоящие рядом, окутанные бессознательным страхом, отступают от него.       В такие моменты Ремус не мог всецело контролировать зверя как прежде и он требовал высвобождения, крови, что наполнит рот и окрасит лицо в ярко — красный. Тогда он бы провел языком по губам, наблюдая, как жизнь покидает чье-то тело.       Пальцы тряслись, и он сжимает их в кулаки. Вдох — выдох. Нужно всего лишь вернуть контроль. Но луна так манит, изливаясь светом, лаская кожу, ломая кости и выпуская клыки. И кто такой Ремус Люпин, чтобы сопротивляться этому?       Когда из горла вырывается вой, что должен был прозвучать стоном отчаянья, Ремуса Люпина больше нет, был только Зверь и все, что сейчас было важно для него – это луна и она звала своего охотника.

***

      Лес. Непроглядная тьма. Холод. И «да твою же мать» застрявшее в горле. Слезы жгли глаза, хотелось выть волком не хуже профессора Люпина. Но что это даст? Что даст беспрекословное подчинение тьме?       Стоит только отпустить палочку и всем им прейдет конец. Кас и Фред убьет его, затем оживят и снова убьет. И так будет продолжаться бесконечно.       А между тем отчаянье и страх, непонятные мысли, что, казалось, еще чуть-чуть и обратят плоть. Рядом стоящий мальчишка уже почти утонул во всем этом, колени его подогнулись и Поттер готов был упасть на холодную землю рядом со своим крестным.       - Г-гарри, - язык еле ворочался, - слушай сюда, нам нужно остановить их. Сейчас есть только ты и я.       - Д-да, Джордж, - Гарри, вцепившись в палочку как за спасательный круг, полубезумным взглядом прожигал серебристую полусферу, за которой метались стражи Азкабана.       - Самое счастливое воспоминание, Гарри, самое счастливое.       Но какое? Какое у круглого сироты может быть счастливое воспоминание? Может быть это будет его, Джорджа, семья или то, как Сириус предложил Гарри переехать к нему домой?       - Самое счастливое, - как мантру повторял Поттер, прикрыв свои зеленые глаза, - самое… Экспекто патронум!       И в этот самый момент из палочки Гарри вырвался защитник. Не обычное серебристое свечение, истончавшееся под натиском дементоров, а телесный Патронус. Изящный олень, которого, совершенно бессознательно, хотелось потрогать.

***

      Кабинет Флитвика, просторный и светлый, даже тогда, когда царствует ночь, за семнадцать лет ничуть не изменился. Те же парты, расставленные на два ряда, та же доска болотного цвета, те же большие окна. Настолько большие, что занимали почти всю северную стену. Можно было встать на подоконник во весь рост и даже если вытянуть руки, кончики пальцев не дотянуться до верхней части оконной рамы.       Ступить на подоконник и все будет конечно. Все просто и прозаично, и несколько вычурно. Но и бежать возможности не представляется. Разве что только ласточкой выпорхнуть в окно, чтобы наутро заботливый Хагрид соскрёб его останки с дорожки, ведущую в восьмую теплицу. В целом, сделать что-то такое, что не вызовет у людей ничего, кроме передергивания плеч и безразличное "это же Блэк".       Свобода вновь вырвалась из его рук, как на волю вырываются птахи из клетки. Но это не заставляет кататься по полу, сдавшись истерики, вовсе нет. Это заставляет сжать челюсть, безразлично уставившись в стену напротив. И объяснение этому одно: дементоры. Даже если бы в одном с Сириусом помещении был заперт Питер, к которому только руку протяни, Блэку было бы плевать. Сейчас существовал только дикий холод, твердой коркой сковывающий не только тело, но и разум. Раньше важны были всего лишь три слова, что по привычки шептал Сириус, уставившись в одну точку. Но сейчас, начав свою пресловутый мантру, Блэк запнулся, вспомнив зеленые глаза Гарри, дрожащей рукой отпускающий палочку. Двух одинаковых мальчишек, бесстрашных и беспечных. Двух мальчишек, что стали отголоском прошлого. Вот, правда, темноволосой девчонке с ними не было и это почему-то заставляло раз за разом возвращаться в реальный мир, запрещая потрескавшимся губам шептать "Сириус Орион Блэк ".       Дверь открылась совершенно бесшумно, и Сириус безразлично повернул голову в ее сторону.       Серая мантия, длинная борода, неестественный блеск в старческих глазах. Кажется, в школе вообще никто и ничто не изменилось. Правда, отношения у Сириуса ко всему в этом мире изменилось. Нет, Дамблдор как и прежде внушал доверие, буквально излучал его, но уже точно не для Блэка.       Второй посетитель, в отличии от директора, хоть и незначительно, но изменился. Глаза и двенадцать лет назад не было, как и ноги, но нос был целым. И если Альбус Дамблдор вселял доверие, то Аластор Грюм внушал страх. Какой-то непоколебимый и почти животный.       - Мистер Блэк, - добродушно поприветствовал директор, подходя ближе.       - Профессор.       Сириус не стал вскакивать на ноги, как если бы ему было лет семнадцать и его в очередной раз вызвали в кабинет директора, дабы напомнить о подобающем поведении.       - Некогда нам любезностями раскидываться, - хрипло выдавил Грюм, как-то искоса и не без любопытства косясь на бывшего ученика. – В связи с некоторыми обстоятельствами, мы думаем, что кощунственно было бы отправлять вас снова в Азкабан, пусть и до выяснения обстоятельств.       Брови Сириуса сами собой сошлись на переносице, сердце учащённо забилось, обманутое проснувшейся надеждой.       - Как думаете, мистер Блэк, сможете воспользоваться аппорацией? – хитро улыбнулся Дамболдор.

***

      - О, это чудесно, - визжал голос Фаджа, – чудесно! Мы наконец-то поймали Блэка и теперь его следует…       - При всем уважении, Корнелиус, но обстоятельства…       - Обстоятельства, Минерва? Какие обстоятельства? Наглая ложь про беднягу Питера? Это ты называешь «обстоятельствами»?       - Пятеро моих учеников видели его, Корнелиус.       - Твои ученик – дети, старшим из которых только по шестнадцать,- парировал Фадж, кинув быстрый взгляд на стайку поцарапанных и грязных детей. – К тому же они могли быть околдованы.       - Ради всех святых, министр! Вы видите то, чего нет, совершенно игнорируя то, что лежит у вас перед носом!       Близнецы усмехнулись. Фадж сделал то, что не под силу ни одному студенту Хогвартса: вывел из себя Минерву МакГонагалл. Браво, ему уже можно выдать Орден Мерлина первой степени. Совсем как Питеру, в смерть которого, министр так свято верит. Однако Фадж, предпочел бы увидеть Блэка тем бессознательным существом, путь превращения в которого, оставался совсем не долгим. Предпочел бы и дальше внимать лжи, обвиняя во всех смертных грехах совершенно невинного человека. Если Блэк и был в чем-то виноват в плане магического законодательства, так это в том, что он был незарегистрированным анимагом. Но кто такие близнецы чтобы говорить о нарушении статьи об обязательной регистрации анимагов в перечне Бальтазара Эсалон!       - Нет, Минерва, - продолжал Фадж, устало потерев переносицу, - просто ты веришь во что-то лучшее, а не в правду.       И Фред не выдерживает, застав полусонную Кас, отлепиться от плеча Джорджа, служившим для нее и опорой.       - Используйте омут памяти, - твердо выдает подросток, ступая чуть вперед. Оба взрослых мага вперили в него удивленные взгляды, в которых поочередно читалось непонимание, а затем осознание сказанных слов.       - О, мальчик мой, - заворковал министр, -судебная коллегия Визенгамота воспоминания в качестве доказательств невиновности не принимают. Такие доказательства могут быть ложными, потому что…       - Могут быть искажены, - холодно обрывает декан, тем самым вызывая одобрительный кивок министра и растерянность оживившимся ученикам. – Однако, Карнелиус, как было подмечено, детям всего по шестнадцать. Исказить свои воспоминания и передать ложные они не смогут, даже физически. О вашем желании поделиться своими воспоминаниями сегодняшней ночи, мистер Уизли, я оповещу директора.