Карточный домик

      Чувствуя один большой подвох, Сириус, тем не менее, мгновенно аппорировал, как только Дамблдор, всего на несколько секунд, снял антитрансгрессионные чары.       Блэк четко представил место, представил дорогу, что ведет к этому месту и магический толчок вмиг переместил его к маленькому озерцу возле небольшого домика, краска на оконных рамах которого, безнадежно выгорела.       Чувство, что все вокруг стало давить на тело и внутренние органы, никак не хотело покидать Сириуса и мужчина, пошатнувшись, согнулся в три погибели, жадно хватая ртом воздух. К горлу подкатывала тошнота, грозившая желчью излиться под ноги.       Некоторое время, кроме подкатившего недомогания, Блэк ничего не чувствовал, но постепенно трансгрессионные чары медленно отступали, оставив на память только струйку крови, бежавшей из носа, Сириус трясущийся рукой вытирает ее, не зная стоит ли начинать проклинать дементоров или благодарить судьбу за то, что очередной побег прошел гладко.       Разогнувшись, Блэк с благоговением обнаружил, что голова его вовсе не кружиться от каких-либо движений. Дрожали руки, подгибались колени, сосало под ложечкой, но разум был как никогда чист. Этакое фирменное трансгрессионное «взбодрись, дружок». К дому Сириус идет медленно, точно зная, что именно он увидет, точно зная, что он сейчас почувствует.       «То место, где вас смогут найти только те люди, которые вы действительно доверяете»       Подтекст в словах Дамблдора был совершенно очевиден. Можно было просто сказать прямо: Габриэлла Малфой, все еще готова пойти ради вас на все, мистер Блэк.       Маленькая дурочка! Маленькая дурочка, когда попытавшаяся порвать все нити, что связывали их. Сжечь мосты. Разбить дороги. Но Сириус, сам того не ведая, связывал разорванные нити, строя мосты заново, мостил новые дороги. Разве такое возможно, любить на протяжении стольких лет, даже не находясь с человеком рядом?       Да, он смог это сделать. Но он был в Азкабане, где, как ни там, тонуть в воспоминаниях, которые, так или иначе, имели тяжёлые последствия?       Габриэлла стала красивым рассветом, что сейчас возвышался над крышей дома. Там, на верху, как и в матери той девочки, что Сириус неуверенно приписал в свои дети, было много ярких красок, что плавно перетекали одна в другую. Малиновая нежность, оранжевая страсть, немного фиолетовой печали. Скорее холодная финка, как и Кассандра Виртанен, нежели мрачная англичанка, как та же Вальбурга Блэк.       Деревянные ступени скрепили, прогибаясь под весом Сириуса, как и половицы веранды, на которой одиноко расположилась, покачиваемая легким ветерком, старая качель.       Этот дом привык слышать заливистый смех, смущенные возгласы и страстные вдохи и выдохи. Этот дом стал склепом воспоминаний, тяготивших обоих мажорных детишек двух благородных семейств волшебной Британии.       Тут они с Габриэллой попытались построить будущее, тут они его и разрушили. Она ушла, а он не кинулся следом, и их дом вмиг стал карточным, впоследствии не устояв от натиска чувств.       Дверь поддаётся на удивление легко. В нос бьет запах пыли и лежалых листьев. Обои, походившие на рубаху игральных карт, выцвели, едва пестрея голубыми и бледно-малиновыми линиями. Коридорчик узок, а из дверного проема справа, того и гляди выскочит взволнованная девушка с тугим пучком светлых волос на макушке.       Проходя вглубь дома, Блэк проводит рукой по стенам, почти ощущая едва заметную пульсацию дома. Покинутым жилищам волшебников, свойственно «оживать» и преображаться, но ни так же скоро. Если только сюда изредка не наведывались, чему Сириус не удивится.

***

      Хлопок аппорации, легкая тошнота и плещущие во все стороны вековые деревья. Габриэлла, совершенно оправданно не любила чертову трансгрессию. Экзамен она сдала с седьмого раза, став посмешищем приемной комиссии из министерства. Но упорства, что тогда, что сейчас, женщине было не занимать. В конце-то концов, то, что было необходимо и то, что просто хочется, аристократия, пусть и оставшаяся где-то в прошлом, всегда умела вырывать из цепкой хватки жизни.       Поэтому письмо, присланное самим Дамблдором, тонко намекающее о том, что некоторые сплетни, которые распускает Скитер, могут быть оправданными уже сегодня, заставил Габриэллу мчаться в давно покинутый, но не забытый дом.       И вот она здесь, уже не впервой в этот поистине тяжёлый год, широкими шагами преодолевает расстояние между собой и скрипучей лестницей. Но, чтобы что? Это может быть очередное разочарование, которое настигнет ее, стоит только понять, что в доме никого нет, и не было. А может быть кто-то другой, заставивший ее замереть и бездумно хлопать глазами.       Всего пять ступенек и слишком долгих двенадцать лет.       Габриэлла буквально летит по ступенькам, небрежно толкает дверь, чертыхнувшись, когда носок обуви непривычно цепляется за слишком высокий порог. В это мгновение, толи от разыгравшихся нервов, толи от всеобщего напряжения, женщине хочется разразиться потоком грязных ругательств, которыми позавидовали бы байкеры магловских баров. Вот только ругательства эти с ее губ не срываются, и причиной этому был Сириус Блэк, статуей замеривший в узком коридоре. И Габриэлла кидается на встречу, заталкивая куда подальше, свою извечное стремление обдумывать свои шаги, а не действовать спонтанно.

***

      Наверное, это нормально машинально обвивать руками чужую спину и утыкаться носом в белоснежные волосы. Совершенно нормально не находить нужных слов, которые пестрят от простого «привет» до несолидного «ты приятно пахнешь». Наверное, в такой ситуации может быть нормальным молчание и наслаждение звуком бьющегося сердца человека, что точно также обвил руки на твоей талии, прижимаясь щекой к груди. Это совершенно нормально.       — Привет, — прошептала она.       — Привет, — вторил он.       И они целую вечность смотрят друг другу в глаза, пытаясь найти подходящие слова, что-то действительно важное, что-то такое, что не разобьет сердец и не наделает ошибок как в прошлый разговор, состоявшийся в этом доме.       Блэк пытается найти нужные слова, правда пытается, но на уме в этот момент нет ничего, кроме одной единственной мысли. Тяжелой. Почти такой, что давит к земле, лишая возможности пошевелиться от вероятного «нет». Уж так устроены люди, они придумывают себе что-то во что верят, слепо и почти наивно, а потом теряют смысл своего существования, когда мечта превращается в пепел.       — Касси моя дочь?       И слова словно замирают в воздухе, они почти ощутимы и так хрупки, что могут быть разбиты, соприкоснувшись с реальностью. Вновь секунды кажутся вечностью. Долгие и такие томительные. Сейчас важна была только Габриэлла, ее глаза, ее ответ, неуловимая мимика, наполняющая лицо бесконечным сожалением. Во всяком случае, Сириусу так кажется. А потом Габриэлла, выдыхая, произносит ответ:       — Да, твоя.       Сириус понимает, что от него ждут каких-либо эмоций и любое их проявление будут совершенно оправданны. Он может впечатать кулаком в стену, может рассмеяться или пустить слезу, но он лишь ухмыльнулся, слегка склонив голову на бок.       Атрофирован в эмоциональном плане?       Чуждо проявление ярких эмоций?       Во всем виноват Азкабан?       Вот уж нет.       Блэк притягивает Габриэллу к себе, вновь утыкаясь в ее макушку. Она удивлена. Он думает, что как прежде уже не будет. Но плевать. Теперь Сириус намерен плыть по течению, как можно чаще огибая бури, кроме одной, потому что как ведут себя отцы и какой подход к ребенку стоит взять на вооружение, Блэк не знает. Он много чего не знает, но намерен исправлять ситуацию, медленно, шаг за шагом. А сейчас, сейчас Сириус чувствует себе по-настоящему свободным.