Карточный домик

      Второй уровень министерства магии окутан тайнами, известные лишь горстки мракоборцев, которым Грюм доверял беспрекословно. Таких было мало. Пальцев одной руки будет достаточно, чтобы их пересчитать, да и наверняка останется парочка несогнутых конечностей. С каждым годом полки отдела, целые комнаты, хранили в себе секретов все больше и больше, увеличивая перечень запретных вещей, упраздняя всякое их воздействия и всякий к ним доступ.       Грюм считал, что чрезмерная осмотрительность, ограниченный доступ к некоторым из хранилищ — это, пусть и примитивная в своем исполнении, но все же действенная мера безопасности. Расхаживая вдоль полок, то и дело цепляя взглядом списки артефактов, Аластор невольно вспоминал те года, когда он со вздохом сожаления цеплял двери таких вот хранилищ. Тогда, в юношестве, он жаждал увидеть запретное, а сейчас жаждал, наконец, от всего этого избавиться. Нет, он не жалел о том, как именно прожил жизнь, но некоторые моменты в ней он все же подправил бы. Может быть, завел жену и ребенка, чтобы было кому грызть мозг помимо тяжёлой работы. Возможно, он бы не стал тем параноиком, на старости лет решивший, что ошибки нужно исправлять. Даже не совсем так: он, Аластор Грюм, решил, что чем-то обязан мальчишке и теперь во всю мощь своих легких вдыхает наполненный пылью воздух. Но, на самом деле, глубоко внутри, мракоборец знал, что роется в списках и коробочках ни потому, что был воспитан с честью и теперь стремится помочь правде восторжествовать, а потому что чувствует банальную вину.       Он мог бы взяться за дело Поттеров сам, дедуктивно расположить все на свои места и докопаться до правды, но Грюм слил дело, «не желая копошиться еще и в этом дерьме». Зато теперь, подсучив рукава, он это и делает. Это незазорно, помочь искалеченной душе. Но кто же поможет его, Аластора, душе, не искалеченной, но уязвленной?       — Могли бы ставить хоть какие-то отметки, — в сердцах сокрушился голос Тонкс, раздавшийся в паре шагов от мракоборца.       — На то это и хранилище в отделе мракоборцев, Тонкс, — раздался второй голос. — Не будут же вести алфавитный перечень всех палочек, что когда-либо сюда попадают. Тебе стоит сказать спасибо, что за последние пять лет в Азкабан никто не попал.       — Зато в восьмидесятом их было более полусотни, Марк, — ворчливо огрызнулась ученица, тем самым заставив Грюма натянуть на губы кривую ухмылку.       Она чем-то напоминала Блэка, но беспечности, льющийся через края, в Нимфадоре не было. Сосредоточенность и осмотрительность вкупе с короткими фиолетовыми волосами.       — Полсотни — это не тысяча, — оптимистично бросил парень, с воодушевлением потянувшись к черному, словно бы бархатному футляру, обильно прошитым чем-то серебряным.       Одли был молодцом, замечал детали и запоминал их навсегда. Мальчишка, учась в Хогвартсе, изучил аристократию вдоль и поперек. Он заглянул местным «патрициям» прямо в их поганые души и выудил оттуда все их наклонности. Поэтому его пальцы тянутся к футлярам вычурным и броским.       — Ну?       — Даже и не пахнет.       — Может быть, ее утилизировали?       — Запрещено.       Дружно выдохнув, без пяти минут мракоборцы вновь пробежали взглядом по списку, а затем, словно дуэлянты, разошлись в стороны.       — Нашла!       Окрик наполнен какой-то детской радостью и трепетом. Аластор разворачивается достаточно быстро, чтобы понять, откуда в голосе Тонкс появился этот трепет. Короткие волосы разметались в сторону, сквозь сжимающие пальцы бьет тусклый белесый свет. Палочка без отчетливой рукояти, но с четкими следами орнаментума. Да, это была деревяшка Блэка. Сколько же задниц она когда-то спасла, чтобы потом тринадцать лет покрываться пылью и паутиной.       — Она что, приняла меня? — говорит с придыханием и неверием, но глаза, возбужденно поблескивающие, хотят в это верить.       — Тут каждая палочка кого хочешь примет, — огрызнулся Грюм, отпуская ученицу на землю. — Даже этого Филча и то приняла бы. Но, возможно, она почувствовала в тебе кровь Блэков.       Девчонка скисает на глазах и на мгновение, всего на мгновение, волосы становятся темными и тяжёлыми волнами падают на плечи, подчеркивая высокие скулы на смуглом лице.       — Неловко с ним вышло, сэр, — едва слышно шепчет Тонкс, вновь окрашивая волосы в цвет жвачки.       — Этому есть другое определение. Выметайтесь отсюда.       Грюм тяжело шагает к двери, прислушиваясь к шагам семенящую следом молодежь. Молодость такая яркая и мимолетная. Она проходит в вечной спешке. Все спешат куда-то не замечая что-то нужное, отодвигая желания «на потом», ставя на первое место учебу и карьеру в последствии забывая об этом «на потом». А потом, потом они становятся такими как он, Грюм: ворчливыми, подозрительными и банально одинокими. С возрастом приходят чувства сожаления, вины и разочарования. С этим приходится жить, к этому привыкаешь и вскоре приветствуешь эти чувства как старых друзей, приветливо распахнув перед ними двери.

***

      Грюм внимательно изучал невзрачную палочку, так и этак крутя ее в руках. Линии орнаментума были необычайно четкими, почти заставляющие пальцем повторить узор. Но в целом, палочка была холодная как железо в лютые февральские морозы. Прикоснись к ней кончиком языка, точно оставишь на ней половину розоватой плоти. Даже никого признака магии нет. Очевидно, дело в принадлежности к роду или какой-то невыясненный феномен. Уже завтра палочка объединится со своим хозяином, предвкушая очередную порцию безумств, которым, очевидно суждено остаться лишь предвкушением. Сложно признавать, да и по — отцовски болезненно, но Азкабан сделал свое дело. Оттуда никто не возвращается прежним. Безумств не будет. Будет холодная Блэковская расчетливость, способная оторвать от человека его окровавленную плоть.       «Сириус Блэк — истинный представитель своего рода» — так, кажется, писала когда-то Скиттер и черт возьми, она будет впервые права в своем утверждении!       Что Сириусу теперь преданность чужим людям? Что ему члены предавшего его Ордена феникса? Ничего. Теперь он преданность свою подарит Поттеру, своему бастарду и матери этого бастарда. Сколотит, наконец, свою семью и дай ему Мерлин мозгов, забудет о другой части своей семьи и об этом треклятом ордене он тоже должен забыть.       Когда дверь со скрипом открылась и в просторный кабинет, мебель в котором стояла исключительно по углам, ворвался взмыленный Фадж, Грюм все также продолжал крутить палочку Блэка в руках, между тем отсутствующим взглядом пялясь куда-то на выбеленную стену.       — Я не подписывал указ, на возвращение магического предмета владельцу, Аластор, — звенящим голосом разразился министр, по-молодецки шустро преодолевая расстояние от двери до рабочего места мракоборца.       — Я глава отдела и решил не беспокоить вас такими пустяками, министр.       С того самого памятного дня, когда Аластор пообещал Фаджу разгром, завуалировав его под «эффектом бабочки», Грюм к Корнелиусу обращался не иначе как «министр». Никакой больше фамильярности, только скупой официоз. И признаться честно, так было многим проще.       — Слушанье пройдет завтра утром, — упрямо затряс головой Фадж. Складки на его мясистой шеи затрепетали, будто застывшее желе. — Не слишком ли рано принимать подобные решения таких…щепетильных моментов?       Грюм пробежался пальцами по холодному дереву и, зацепив указательным и большим пальцем рукоять и кончик палочки, осторожно водрузил ее на поверхность лакированного дерева.       — О, — елейно начал мракоборец, — дело в моей натуре. Не люблю делать что-то второпях, когда поджимают сроки.       — Поджимают сроки? О, ради святого Мерлина, не говори, что ты веришь в ту песню, что спел Блэк! Петтигрю анимаг? Я помню мальчишку и готов поверить во что угодно, но только не в его выдающиеся магические таланты!       Аластор слушал молча. Пусть выговаривается, пусть лопочет столько, сколько ему влезет, а потом, в ответ он скажет что-то такое, что будет сродни удару молотка по затылку и чтобы кровище во все стороны.       — …Блэк далеко не агнец и ты прекрасно знаешь, в какой норе его спрятал Альбус.       — Знаю, -кивнул Грюм, улыбнувшись. — И уверен, что мои утренние потуги, потраченные на поиски палочки, не прошли даром, и завтра деревяшка вернется к владельцу. Могу предоставить тебе честь и ты лично передашь ее в руки лорда Блэка. Как нашему доблестному министру, тебе полезно наладить связь с таким домом.       Вместо крови из задетого самолюбия Фаджа вырвался лишь возмущённый выдох. Слишком шумный и несдержанный. Складки на шее и лицо покрылось красными пятнами, глаза гневно сузились. Грюм улыбнулся, наслаждаясь поистине привлекательным зрелищем.       — После побега ты был ответственен за поиски, — Фадж подался вперед, упирая пальцы в столешницу. — Чуть меньше года ты искал его и не мог найти. С самого начала ты знал где Блэк скрывается и покрывал его на ровне с девчонкой Малфоев.       — Нет, я не знал где скрывался Блэк. Просто с самого начала был не заинтересован в его поисках. Так иногда бывает. Человечность берет верх над профессиональными качествами. Габриэлла тоже не знала. Блэк никого не обременил, провернул все в одиночку, Корнелиус. Так иногда бывает. Люди остаются людьми. Нам с тобой этого уже не понять.       Грюм утрировал. Мракоборец больше других был заинтересован в поисках беглеца и не только потому, что ему было любопытно то, как мальчишка покинул пределы Азкабана, но и потому что Аластору хотелось справедливости. Профессиональные качества поникли перед человеческими. Уж слишком Джеймс Поттер был открыт и до скрежета в зубах оптимистичен. Семнадцать лет назад Грюм, как осенний лист колебался от дуновения ветра, делая выбор между стажёрами Поттером и Блэком.       Один ему был противен просто из-за своего происхождения, а другой вгонял в какой-то токсикоз своей оптимистичностью. А потом он просто закрыл глаза и неэтично ткнул в Блэка указательным пальцем. С ним нужно было работать и работать, но то, как у необработанного алмаза появлялись грани, заставляло Аластора работать со стажёром еще упорней. Магия лилась с Блэка как горная река. Всесильная и быстрая, она направлялась в нужное направление и несла людям надежду на светлое будущее… отсюда и пошло разочарование, отсюда и хотелось всадить в грудь Блэка третье непростительное. Отсюда он и пустил дела на самотек, разрываемый всякими «а что если».       — То, что принял Альбус, выйдет нам боком.       Резко развернувшись, министр быстрым шагом покинул кабинет, заставив Аластора вновь подцепить чужую палочку пальцами.       — Не выйдет, я ухожу на пенсию, — пошевелил губами Аластор, безрезультатно тряхнув деревяшкой.