"Всё" означает всё

      Столица Лиадосу встретила штормом — явлением достаточно частым для всей планеты. Паор взял напрокат аэрокар. Он ввел координаты на панели навигатора и устремил равнодушный взгляд сквозь залитое дождем стекло на разноцветье огней ночного мегаполиса. Прошли годы с тех пор, как он бывал здесь. Путь от космопорта не занял много времени. Аэрокар плавно скользнул вниз и замер у двери одной из просторных квартир большого жилого комплекса. Паор усмехнулся, когда сенсор распознал его. Входная дверь пропустила гостя и закрылась, отрезав тишину дома от шума непогоды. Паор сделал несколько шагов по знакомому ворсистому ковру и удовлетворенно вздохнул. — Я ждал, что этот день настанет, но не надеялся, что сегодня, — послышался голос, сухой, будто надтреснутый, с заметной хрипотцой. Навстречу Паору шел хозяин дома — очень высокий худощавый мужчина с длин­ны­ми, буд­то не­чеса­ными во­лоса­ми. В их жестких пепельных спиралях была изрядная примесь седины, что выглядело немного странно в сочетании с довольно молодым лицом, и если бы не скрипучий, как старое рассохшееся дерево, голос и словно выцветшие от времени серые глаза, хозяина дома вполне можно было бы принять за ровесника Паора. Алле́да Вис, тот, кого в свое время называли сумасшедшим генетиком, приблизился к Паору и без всякой деликатности стал осматривать его цепким колючим взглядом. И Паор, и Алледа были примерно одного роста и телосложения. — А ты возмужал… Хорош, — завершив осмотр, констатировал Алледа. Внезапно он рассмеялся, широко раскинул руки и заключил Паора в объятия. Тот сдержанно улыбнулся и обнял его в ответ. — А ты будто не постарел ни на день, — заметил Паор, когда кольцо объятий разомкнулось. — Так и сидишь на своих стимуляторах? — На них, — кивнул Алледа, увлекая его в столовую. — Я как знал, что у меня будут гости — запасся выпивкой и деликатесами. Мой домашний андроид как раз сервирует стол. — Итак, — пронизывая Паора пытливым взглядом, начал Алледа, когда с поздним ужином было покончено и они перебрались из столовой на мягкие диваны в гостиной. — Ты столько лет не давал о себе знать и вдруг явился без предупреждения. Если бы я не собирал о тебе все доступные сведения, то подумал бы, что ты сгинул в душных объятиях Содружества. А ты не только не сгинул, но еще и занял один из ключевых постов… А теперь наметился на самую вершину? Ведь так? Тронутая сединой бровь вопросительно приподнялась, а на губах появилась лукавая улыбка. — Ты мне скажи, — так же лукаво улыбнулся в ответ Паор. Не отводя взгляда, Алледа медленно откинулся на спинку дивана и произнес: — Зная, что я в тебя вложил, думаю, что так оно и есть. Если слухи не врут, то ты сейчас фактически держишь все нити управления в своих руках… Ведь так? Паор молчал, продолжая улыбаться. Алледа хлопнул в ладоши и воскликнул: — Высоко взлетел, мой мальчик! Я в восторге! Эти ханжи из верхушки Содружества запретили мне практику в пределах досягаемости своих длинных щупалец, а сами утонули в той лужице, которую с таким старанием заплевывали. Я не удивлюсь, если каждый из этих святош уже завел себе гарем из амойской продукции. Но в итоге я их всех обставил! Алледа развел руки в стороны, положил их на спинку дивана и торжествующе улыбнулся. — Итак, ты здесь, — внезапно посерьезнев, добавил он. — Не думаю, что ты соскучился. Особой любви ко мне ты никогда не питал. Сомневаюсь, что вдруг воспылал. Да и о чем это я? Любовь — иррациональное чувство, возможность испытать его не заложена в тебе изначально. — Я здесь для того, чтобы ты провел ряд тестов, — так же серьезно ответил Паор. — Я очень ограничен во времени, поскольку дела требуют моего присутствия, и я не смогу вести их отсюда. Поэтому будет лучше, если мы приступим немедленно. Дело в том, что я как раз испытываю это иррациональное чувство. Ты говорил, что вероятность его возникновения ничтожно мала. И тем не менее это случилось. Алледа с минуту буравил его тяжелым взглядом и вдруг сорвался с дивана. — Так-так-так! — воскликнул он, запустил пальцы в волосы и закружил по комнате, разговаривая сам с собой: — И тем не менее, и тем не менее… И тем не менее это… да… вероятность была так ничтожно мала… Надо провести ряд тестов… Уровень гормонов… Вдруг он остановился перед сидящим на диване Паором и впился в него взглядом. С растрепанными волосами и лихорадочно горящими глазами он выглядел совсем безумным. — Я создал тебя не подверженным плотским желаниям, лишенным чувства привязанности, практически неуязвимым! Твой интеллект настолько мощный, что способен справиться с любым иррациональным чувством. Погоди, — Алледа нахмурился, — а ты не мог ошибиться? — Ошибиться в чем? — саркастически усмехнулся Паор. — В том, что впервые в жизни мой член встал колом, чуть не порвав штаны и едва не лишив меня рассудка? Причем именно в тот момент, когда хладнокровие мне было нужно как никогда. Алледа смотрел на него, как ненормальный. После долгой паузы, он наконец разлепил губы и прохрипел: — Я нарастил твои интеллектуальные способности, полностью подавив либидо и снизив эмоциональность до минимума. Даже в период всплеска гормональной активности ты не проявлял ни малейшей чувственности и почти не реагировал на стимуляторы… Проклятье! Если произошло то, о чем ты говоришь… То… работа всей моей жизни, моя мечта разбивается вдребезги! Алледа зажмурился, схватил себя за волосы и с силой их потянул. — Всё настолько трагично? — невозмутимым тоном поинтересовался Паор. Блеклые серые глаза раскрылись и уставились на него. Медленно, выделяя каждое слово, Алледа прошептал: — Страсть тебя погубит, — и продолжил, повышая тон: — Твой мощный ум больше не будет таким эффективным! Ведь он будет подчинен движениям твоего члена! Страсть, как вирус, нарушает идеально слаженную работу интеллекта. Теперь весь его потенциал будет служить одной цели — удовлетворению этой страсти! Ты уже достиг очень многого, но еще большего мог бы достигнуть! Ты мог бы подчинить себе их всех! — брызгая слюной, уже почти кричал Алледа. — Мощнейший интеллект, блестящее образование и несгибаемый характер, лишенный моральных ограничений и слабостей, — вот что я тебе дал! К черту Содружество! Ты мог бы создать империю! Свою империю! Нашу империю! Он снова заметался по комнате. Наконец он остановился и глубоко вздохнул. Взгляд его снова стал осмысленным. Он сел на диван напротив Паора и заговорил уже спокойно: — Должно было произойти нечто особенное, чтобы твоя чувственность взыграла. Я рассматриваю только одну возможность — совокупность факторов. У тебя чрезвычайно чувствительные рецепторы. Нужно было воздействовать на них одновременно. Кто-то должен был поразить тебя. И этот кто-то должен быть исключительно красив, обладать завораживающим голосом, иметь очень тонкий аромат и главное — обладать интеллектом, равным твоему или превосходящим его. Потому что именно интеллект — твоя эрогенная зона. И вот я задаюсь вопросом, есть ли в галактике такое существо? Паор многозначительно приподнял брови. Алледа подался ему навстречу и вкрадчиво произнес: — Кто это? — Ясон Минк, — прозвучало в звенящей тишине. Алледа замер, не мигая глядя на Паора. Он выглядел так, будто не расслышал или не понял ответ. Вдруг он откинулся назад и разразился истерическим хохотом. Паор даже не улыбнулся. Он с невозмутимым видом смотрел на Алледу. Тот хохотал, замолкал на мгновение, громко вздыхал и вновь начинал хихикать, как умалишенный. Приступ странного веселья длился до тех пор, пока на глазах Алледы не выступили слезы. Вздыхая и постанывая, он стал утирать их прядями волос. — Тебя так развеселило то, что он мужчина? — равнодушно поинтересовался Паор. Алледа посмотрел на него бессмысленным взглядом. — Нет… Это даже не ирония, — наконец заговорил он. — Это злее, чем сарказм. Твоя трагедия в том, что испытать страсть ты можешь лишь однажды. К одному-единственному объекту. И это не любовь, не привязанность. Это одержимость. Мне трудно представить, на какие крайности ты можешь пойти, чтобы получить то, чего возжаждал. И худшая часть трагедии в том, что тебя угораздило увлечься существом, которое в принципе не способно ответить на твои притязания! Существом, по чьему подобию я создавал тебя! Видя недоуменный вид Паора, Алледа хихикнул и продолжил: — Да! Как ты думаешь, за что меня лишили поста главы отдела биотехнологий в Совете Содружества и выдворили из галактики? Я решил сравняться в величии с Юпитером — этой запредельно умной неорганической тварью. Я подумал: почему бы нет? Если порождение человеческого разума способно совершенствовать своего создателя, то почему бы и мне не попробовать создать человека с выдающимся интеллектом? Высокопоставленные ханжи посовещались и запретили мне работать в этом направлении. Я плевать на них хотел и тайком продолжил свои разработки. Содружество прознало об этом и заявило, что одной Танагуры им достаточно. Дескать, если неестественно умные люди будут штамповаться, как проклятые амойские игрушки, то в галактике не останется места обычным людям, то есть таким, как они! — генетик зло прищурился и добавил: — Лицемеры! Тогда они еще пытались воротить носы от запаха разврата и похоти, за счет которых процветала Танагура. А потом принюхались и приобщились. Даже Комитет Содружества по правам человека заткнулся и закрыл глаза. От приставленных соглядатаев я смог укрыться только здесь. И только тогда смог продолжить свою работу. Так появился ты. Отпуская тебя в жизнь, полную соблазнов, я знал, что ты пройдешь мимо них, не размениваясь на мелочи. Интеллект и беспредельные амбиции — вот на что я делал ставку. Но я напрочь забыл учесть то, чем вдохновился сам — существование элиты! Паор сверлил Алледу тяжелым взглядом и молчал. Наконец он холодно заметил: — Если элита настолько вдохновила тебя, ты мог бы наделить меня более привлекательной внешностью. Алледа недоуменно воззрился на него. — Странная претензия, — пробормотал он. — Раньше ты не задумывался о собственной привлекательности… Что тебя так впечатлило — абсолютная симметрия лиц и тел элиты или их роскошные волосы? Я не Юпитер, я использовал другой исходный материал. И ты прекрасно это знаешь. Ты человек, Паор, хоть и продукт генной инженерии. Долгожитель, но всё же смертный. К тому же, тебе ли жаловаться? Ведь ты весьма привлекательный. Будь ты даже красивее всей элиты скопом, Минку это в любом случае безразлично. Элите чужды человеческие страсти. Паор промолчал о том, что Ясон как раз из тех, кому, похоже, страсти не чужды. — Зачем тебя вообще понесло на Амои? — вдруг спросил Алледа. — Неужели ты не мог отправить туда одного из своих представителей? — Не мог, — сухо ответил Паор. — У меня были планы на Танагуру. И на Юпитера. Глаза Алледы загорелись. Он часто задышал, хищно раздувая ноздри. — Я собираюсь прибрать к рукам их прибыльную индустрию, — добавил Паор. — Высоко замахнулся, — прошептал Алледа. — Только боюсь, что элита тебе не по зубам. За ней стоит Юпитер, сын. — Время покажет, отец.

***

      Проливной дождь закончился. Яркое полуденное солнце подсветило капли на листве, и они засияли, будто россыпь драгоценных камней. Катце стоял на балконе главного здания «Гардиан» и с отрешенным видом смотрел на мокрую листву. Вот несколько сверкающих капель слились в одну, и та, соскользнув, разбилась вдребезги об пол балкона. «Так и судьбы детей из этого оазиса разбиваются о жестокую реальность. Либо в трущобах, либо в сверкающей башне Эос, либо в лабораториях под этим зданием», — подумал Катце, и его передернуло от отвращения. Достав из пачки тонкую сигарету, он закурил. Очередная партия будущих фурнитуров была только что отобрана. Сколько бы лет ни занимался этим Катце, он так и не смог перестать вздрагивать при звуке открывающейся тяжелой двери, отделяющей тоннель сети Халаза от подземных помещений «Гардиан», и дрожать от омерзения, глядя на голографические изображения красивых деток, кому «посчастливится» стать частью роскошной обстановки в дворцовых покоях. Тем не менее в последние три года будто невидимая нить тянула его сюда. Глава Попечительского Центра Ти́бас Ха́ла энергичной походкой вышел на балкон и потянул носом хорошо знакомый сладковатый дым. Больше трех лет назад, после того, как наследник Кугера и его любовник обнаружили секретные лаборатории под Попечительским Центром, Джадд Кугер будто состарился сразу на десяток лет. Катце смотрел на него и видел перед собой труп. После инцидента Ясон недвусмысленно дал понять, что многолетнему управлению клана Кугеров настал конец. У Катце были основания думать, что ради сохранения своих тайн Танагура устранит главу «Гардиан», но Джадду повезло — он был подвергнут процедуре селективной очистки памяти и теперь вел тихую обеспеченную жизнь на окраине Мидаса. Его помешавшийся сын, похожий на бледное безмолвное растение, был помещен в один из санаториев заново отстроенного Хэбэя. — Господин Катце, прошу прощения за задержку, — с почтением заговорил Тибас. Он знал, кому обязан своим везением. Ясон предоставил выбор кандидатуры нового руководителя Попечительского Центра своему брокеру, и тот, подумав, предложил на эту должность Халу. Катце знал его несколько лет по работе на черном рынке и был уверен в его деловых качествах и преданности. Ясон проверил кандидатуру и одобрил. С появлением нового управляющего сменилась также большая часть воспитательского состава и весь штат службы безопасности. Теперь вряд ли кто-то мог узнать в одном из новых питомцев Центра воспитанника из прошлого. Хала, возможно, в свое время слышал о Тёмном Рики, но Катце был уверен в том, что они не встречались. — Седьмой блок только что закончил утренние занятия и сейчас выйдет на прогулку, — продолжил Тибас Хала, становясь рядом с Катце. — Они будут хорошо видны отсюда. Желаете, чтобы я активировал экран? Катце, не поворачиваясь, кивнул, и перед глазами забрезжила едва заметная радужная пелена. Экран позволял наблюдателю оставаться невидимым, ведь с игровой площадки балкон выглядел пустым. — Если вас интересует кто-то кроме этого ребенка, я могу… — услужливо поинтересовался Тибас, но осекся, заметив, как дернулось плечо Катце. Тем временем на площадку с криками высыпала детвора. Катце криво усмехнулся — он вспомнил себя в таком же возрасте. Тогда он еще не знал о том, что «Гардиан» — часть биофабрики Танагуры, колыбель для ее подопытных. Его взгляд был прикован к черноволосому мальчику. Тот задумчиво рассматривал медленно плывущие по небу дождевые облака и, казалось, совсем не обращал внимания на настойчивые предложения детей поиграть. — Ведь вы внесли его в список как непригодного для исследований? — вдруг заговорил Катце. — Разумеется, — кивнул Хала, — сразу же, как Вы велели. — Он по-прежнему держится особняком. Что скажете о нем? Кат­це постарался прикрыть живой интерес равнодушным тоном. — Последние отметки в характеристике говорят о том, что… — начал Тибас, но Катце его перебил: — Да, я читал характеристику. Меня интересует ваше мнение. Тибас помолчал немного и ответил: — Я бы назвал его тихим омутом. Он производит впечатление спокойного, задумчивого, даже предсказуемого ребенка. До тех пор, пока не заглянешь в его глаза. Взгляд у него совершенно не детский. Гипнотический. Посмотрит — как тяжелой плитой придавит. Такое чувство, будто в глубине его глаз горит огонь. Это пугает и завораживает. Как недавно сказала старая Маттина, в нем тоже поселился Рагон. Катце вздрогнул и взглянул на Тибаса Халу. — Маттина? Она до сих пор служит здесь воспитательницей? Невозможно! Ей уже должно быть под сотню лет! — Не служит уже давно. Заняв должность, я позволил ей доживать свой век в привычной для нее обстановке, — пояснил Тибас и поспешил добавить: — Если я нарушил что-то, позволив ей остаться, то немедленно исправлю этот промах… — Нет… — возразил Катце. — Вы поступили верно. Он вспоминал покрытые возрастными пятнами мягкие руки Маттины, укрывавшие его одеялом перед сном. Смышленые, послушные и красивые дети были у нянек-воспитателей в любимцах. Катце был именно таким. «Тебя ждет большое будущее, — говорила ему Маттина, ласково отодвигая с его лба непослушную прядь. — Ты так красив и умен, что непременно далеко пойдешь. Кто знает? Возможно, тебе посчастливится служить даже одному из могущественных блонди». При этом покрытое сетью морщинок лицо воспитательницы озаряла улыбка: она искренне считала, что служить блонди было именно тем, о чем стоило мечтать. Катце ощутил, как внизу живота напряглись мышцы, напомнив о перенесенном унижении. Физиологической ценности отнятого никто из фурнитуров не сознавал, но чувство некоторой неполноценности от этого не становилось меньше. Катце отодвинул по-прежнему непослушные пряди и прикоснулся кончиками пальцев к рубцу на щеке. — Почему Маттина говорит, что в Рики тоже поселился Рагон? Тибас ответил: — Она рассказывала, что лет пятнадцать назад в Попечительском Центре был мальчишка. Его тоже звали Рики. И если бы не спокойный нрав этого, она решила бы, что сошла с ума — настолько они похожи. Правда, Маттину уже подводят не только слух и зрение, но и память. Так что ее рассказ о «Рики» слушали со снисходительной улыбкой. — А что она рассказала? — решил уточнить Катце и тут же подумал, не вызовет ли подозрений его интерес. Но Тибас ничего не заметил и охотно заговорил: — По ее словам, тот мальчишка был просто тридцать три несчастья. Непослушный, дерзкий, непоседливый. Маттина уверяла, что его звали Рики, и он был похож на этого. Но на ее память не стоит полагаться. Того ребенка могли звать как угодно, да и пребывать в «Гардиан» он мог как пятнадцать, так и тридцать лет назад, если вообще был. Я не поленился проверить данные. Никакого Рики за годы работы Маттины в «Гардиан» не было. «Еще бы, — подумал Катце об удаленных записях. — Было бы странно, если бы ты их нашел». — Об этом ребенке, — продолжал Тибас, — нельзя сказать, что он непоседа, но и послушным его тоже не назовешь. Ему только девять. Явных конфликтов за ним не замечено, если не считать некоторую конкуренцию между детьми. Они тянутся к Рики и в борьбе за его внимание иногда ссорятся. Такое впечатление, что в этом мальчике заключена какая-то необъяснимая привлекательность. Не могу сказать, насколько это хорошее качество для фурнитура. Услышав последнее слово, Катце вздрогнул и поспешил вдохнуть новую порцию ароматного дыма. Похоже, Хала решил, что выращивает под стеклянным колпаком пристального внимания особо ценный кадр по спецзаказу из Эос. Что в общем-то было не так уж далеко от истины. В этот момент мальчик повернул голову и посмотрел на балкон, откуда за ним наблюдали. Казалось, он видит сквозь защитный экран, и Катце невольно присмотрелся к едва заметным радужным разводам перед собой. Рики смотрел прямо на него — это был тот самый взгляд, который Катце до сих пор иногда видел во сне. Он ощутил, как заныло сердце.