Поцелуй

      Эсмеральда стояла в укромном месте конюшни и исподтишка наблюдала, как судья Фролло общается со своим конем. Огромный черный жеребец, от которого люди обычно шарахались, напуганные его мрачным, злобным видом, сейчас строил рожицы, уморительно шлепал губами и издавал забавные звуки, а судья тихо смеялся и почесывал ему холку.       А ведь судья такой же, как этот жеребец, подумала Эсмеральда. В самом деле, на улицах Парижа фигура судьи Клода Фролло, будь он пеший, или на лошади, или будь это даже просто его карета, все это наводило на парижан ужас, леденящий душу. Судья казался таким жестоким, мрачным, холодным, черствым и неприступным, что людей пробирал до костей мороз от одного звука его имени.       И только Эсмеральда знала, что судья является вовсе не тем, кем он казался. Ну, по крайней мере, она знала это частично. Судья очень неохотно раскрывал свое истинное лицо, поэтому Эсмеральда собирала те или иные моменты, связанные с ним, по крупинкам, тщательно сохраняя их в своей памяти. Эсмеральда вообще полагала, что все о судье знает только его черный жеребец. Ах, если бы она могла понимать лошадиный язык!       Вот взять, к примеру, этот тихий смех судьи, от которого у нее бежали мурашки по коже и вставали дыбом волоски на шее… Эсмеральда никогда не слышала, чтобы судья так смеялся, да и вообще смеялся в присутствии других людей. Нет, людей он этим не удостаивал. Даже меня, с некоторой обидой подумала она, он не смеется даже в моем присутствии.       А этот его чопорный, бесчувственный в основном вид, который иногда сменяли гримасы недовольства, холодной ярости или брезгливо поджатые губы… Бесчувственный, холодный?! Да черта с два! Внутри судьи бушевало такое пламя, что, если выпустить его наружу, оно бы запросто сожгло полмира. Эсмеральда только диву давалась, как великолепно судье удается это все скрывать в себе столько лет. Ну, хотя бы это он от меня не скрывает, усмехнулась она про себя.       И еще… Некоторые выходки судьи Эсмеральда находила совершенно мальчишескими, что безмерно ее забавляло. Она припомнила тот случай, когда судья подарил ей фамильное изумрудное колье и фамильные же сережки в форме капель. Нежно лаская ее шейку, он застегнул замочек колье, затем осторожно вынул из ее уха старую серьгу-кольцо и вдел изумруд. И только хотел проделать ту же манипуляцию с ее вторым ухом, но… у Эсмеральды было проколото только одно ухо.       — Кажется, у нас возникла небольшая проблема, — смущенно пробормотала Эсмеральда.       И тут карие глаза судьи ярко вспыхнули, а на лице появилось выражение, которое Эсмеральда назвала бы хулиганским.       — Не вижу в этом совершенно никакой проблемы, моя дорогая, — заявил он. — Думаю, нам надо сейчас пойти на кухню.       Эсмеральда недоумевала, что он имеет в виду. На кухне они увидели главного повара, который чесал за рогами у Джали: в последнее время коза ошивалась на кухне, потому что повар любил животных, а для Джали у него всегда находилась морковка, яблоко или какое-нибудь другое лакомство.       Увидев свою козу, Эсмеральда тут же поняла, что задумал судья: цыганка и коза были как сестры-близнецы, у них даже уши были проколоты на двоих — у Эсмеральды левое, а у козы — правое. Судья подозвал козу, с которой у него тоже в последнее время установились дружеские отношения, и сменил старую серьгу Джали на изумруд.       — Клод, это же твои фамильные драгоценности, — тихо сказала Эсмеральда, глядя на донельзя довольного судью.       — Вот именно поэтому я буду их дарить тому, кому захочу, а я хочу, чтобы они были вашими, — ухмыльнулся судья. — И пускай мой покойный папаша переворачивается у себя в гробу, я даже на это надеюсь.       — Ты подарил нам эти изумруды, чтобы позлить своего покойного отца?! — поразилась Эсмеральда.       — Дитя мое, у меня даже в мыслях такого не было, когда я решил отдать их тебе. Собственно, у меня тогда была только одна мысль: они будут прекрасно смотреться именно на тебе, с твоими зелеными глазами. Но надо же куда-то деть вторую серьгу, раз у тебя проколото только одно ухо. По-моему, я нашел отличный выход, — с улыбкой ответил судья, обнимая ее за талию и уводя с кухни.       И еще она могла совершенно спокойно говорить с Фролло буквально обо всем. С ним у нее почти не было каких-то запретных тем. Однажды, когда у нее начались ежемесячные кровотечения, а судья вошел в раж и начал к ней приставать, она вывернулась из его объятий и, вооружившись кувшином, пообещала разбить его о голову судьи, если он не прекратит.       — Я сказала, мне сейчас нельзя! — прошипела она.       Судья остановился, окинул внимательным взглядом решительно настроенную Эсмеральду, и задал вопрос, от которого она выронила кувшин, расколовшийся на части от удара о пол.       — Дитя мое, у тебя регулы начались?       Эсмеральда поперхнулась, она не привыкла обсуждать такие вопросы с мужчинами. Это было что-то вроде табу.       — Да прекрати ты мяться, скажи прямо, — рявкнул судья, раздраженный ее нерешительностью.       — Да! — закричала она.       — Если бы ты мне сказала об этом сразу, тебе не пришлось бы угрожать мне кувшином, — мягко сказал судья. — Сколько это еще продлится?       — Дня три… И я не привыкла обсуждать это с мужчинами, — пробурчала Эсмеральда.       Судья подошел к ней и притянул к себе.       — Со мной ты можешь это делать спокойно, просто вообрази, что я твой врач. Кстати, это недалеко от правды, если бы я хотел, я бы спокойно получил степень врача, — сказал он, целуя ее в лоб.       — Ты и в медицине разбираешься? — Эсмеральда уткнулась ему в грудь, с удовольствием вдыхая его запах.       — Да, и даже лучше, чем большинство этих коновалов, которые по недоразумению называют себя лекарями. В колледже Торши у меня было много времени и возможностей изучить все, что только было можно, и даже чуть больше.       Эсмеральда приходила в восторг каждый раз, когда судья приоткрывал ей ту или иную свою сторону. И сейчас она стояла в тени и тихо любовалась этим человеком, который в свое время умудрился запугать весь Париж, но совершенно перестал пугать ее. Эсмеральда вздохнула и вышла из тени.       — Вот ты где! — улыбаясь, сказала она судье. — А я тебя ищу по всему дому.       Клод обернулся, и глаза его мягко вспыхнули.       — У тебя была какая-то причина так настойчиво меня искать? — спросил он.       — Нет, — Эсмеральда приблизилась к нему. — Я просто соскучилась.       Судья смотрел, как она подходит к нему. Когда он в первый раз увидел эту женщину на Пиру Дураков, у него перехватило дыхание от вожделения к ней. Это чувство было настолько сильным, что он ощутил испуг, и поступил так же, как поступал со всеми, кто вносил в его душу хотя бы малейшую смуту: хорошенько напугал в ответ, что получилось у него блестяще, недаром она столько времени от него шарахалась. Судья смутно понимал, что, если бы он тогда не пришел в Собор исправлять положение, у него не было бы никаких шансов. Но теперь Эсмеральда была, возможно, единственным человеком в этом городе, который его не боялся. Даже капитан Фебюс де Шатопер, этот отчаянный сорвиголова, побывавший на войне, побаивался судью, что вполне того устраивало. Эсмеральда же…       Боже Всемогущий, сколько сил и терпения судья потратил на то, чтобы Эсмеральда утратила перед ним свой страх! Он впустил ее в такие сферы своей жизни, куда не пускал никого доселе, и ничуть об этом не жалел. Может быть, она и не любила его, но она дарила ему многое из того, что он так желал, с ней он мог спокойно говорить, о чем угодно, и она понимала его!       Судья вспомнил, о чем говорят другие женщины, которых он видел до сих пор: богатые и знатные сплетничали про своих подружек, говорили о погоде, о своем шитье, о чем-то, связанном с молитвами и монастырями, и о детях. Бедные сплетничали про своих соседок, обсуждали своих мужей, говорили о ценах на продукты и о детях. Все эти разговоры вызывали у судьи такую зевоту, что он рисковал сломать себе челюсть, и держался от этого всего подальше.       А Эсмеральда покорила его тем, что почти сразу спросила его, как он умудрился так оборудовать свою ванную комнату, которую он спроектировал лично. Он не думал, что это будет кому-то вообще интересно, работает — и хорошо! Но у Эсмеральды был пытливый ум. Ему достаточно было мельком сказать о том или ином своем увлечении, как она вцеплялась в него и вытаскивала подробности, причем делала это не ради проформы, а на самом деле испытывала интерес — судья видел это по ее горящим глазам. Он научил ее играть в шахматы, а она его — в карты, хотя он считал это греховным, но… это было интересно! Она никогда не давала ему скучать.       Она могла устроить ему сюрприз даже в плане физической любви. Как-то она тайно заявилась в его кабинет во Дворце Правосудия, мотивируя это так же, как и сейчас: соскучилась. И в этот момент в дверь начал ломиться капитан де Шатопер. Эсмеральда, не разводя долгих разговоров, нырнула под стол, за которым сидел судья. Фебюс начал докладывать о том, что стража поймала на входе в город каких-то циркачей, и тут… Судья с усмешкой подумал, как это все выглядело со стороны: грозный судья Фролло вдруг резко багровеет, его лицо искажается в гримасу, а его пальцы поглаживают тяжелое пресс-папье, стоящее у него на столе. Не удивительно, что капитан слегка сбледнул с лица.       — Они что-нибудь украли, капитан? — прохрипел судья тогда.       — Нет, ваша честь, они — простые циркачи.       — Тогда пускай проваливают на все четыре стороны! — рявкнул судья. — Не смею больше вас задерживать, капитан!       Капитан как можно быстрее покинул его кабинет, а судья простонал:       — Ты что творишь, паршивая девчонка!       Эсмеральда посмотрела на него своими огромными невинными глазами.       — До сих пор тебе это нравилось, — промурлыкала она.       Судья, задыхаясь от желания, дернул ее на себя и посадил на стол.       — Да, но только не тогда, когда в комнате посторонние люди! — прорычал он, закидывая ее ножки себе на талию. — А за это я тебя сейчас накажу!       Он буквально вломился в нее, а Эсмеральда, издав радостный вскрик, впилась в его губы, распаляя его еще сильнее…       Когда они привели себя в порядок, Эсмеральда с хихиканьем сказала:       — Интересно, что бы сказали твои солдаты, если бы застукали нас в таком положении?       — Обзавидовались бы, — усмехнулся судья. — Изумились бы, как этому старому хрычу Фролло досталась женщина, о которой грезит почти вся половозрелая мужская часть Парижа.       — Старому? Хм… А пять минут назад ты мне вовсе не показался старым. Даже наоборот, — заявила Эсмеральда, сверкая глазами.       И сейчас он, судья Фролло, пожирал глазами цыганку, подходящую к нему со словами о том, что она по нему скучала, и отчетливо понимал, что его дикое, необузданное вожделение давно переросло в любовь, которая потрясала все его существо. Он протянул руку и прижал Эсмеральду к себе.       — Я рад, что вызываю у тебя такие чувства, — пробормотал он ей в волосы.       Может быть, она его и не любит, но зато он любит ее так сильно, что исчезни она, и его жизнь закончилась бы, он любит ее за двоих, и он был счастлив, что она сейчас здесь, с ним, и позволяет ему любить себя.