Поцелуй

      Судья уже предвкушал свою быструю смерть от удара о плиты Собора, но осознал, что никуда он не летит, а, наоборот, висит, потому что кто-то схватил его за руку, удерживая от падения. Клод гневно посмотрел вверх и понял, что ему помешал его приемыш.       — Немедленно отпусти меня, Квазимодо! — рявкнул судья. — Я приказываю тебе!       — Нет уж, хозяин, ишь чего удумали, никуда я вас не отпущу! — пробубнил горбун, перехватывая руку судьи поудобнее. Судья с проклятиями начал брыкаться, пытаясь высвободиться из хватки Квазимодо, но это было бесполезно, он словно попал в тиски. Я заставлю тебя меня отпустить, яростно подумал Клод.       — Я в жизни не видел рожи уродливее, чем у тебя, идиот! — зарычал он.       — Не думаю, что и в дальнейшем увидите, у меня самое уродливое лицо в Париже, — скрипнул зубами звонарь, но судью не отпустил.       — Проклятье! — Клод извернулся и впился своими крепкими зубами в мощное запястье Квазимодо. Горбун завопил и так сжал руку судьи, что чуть не превратил ее в кисель.       — Ах, чтоб тебя! — взревел от боли судья. И использовал последнюю возможность, пытаясь спровоцировать Квазимодо так, чтобы горбун сам с удовольствием швырнул его вниз.       — Твоя мать никогда не бросала тебя, Квазимодо! Это я убил ее и пытался утопить тебя в колодце! Я все это время лгал тебе! — заорал судья.       Но звонарь, вместо того чтобы отправить Клода на тот свет, сердито завозился и запыхтел:       — Ну подождите, хозяин, я вас вытащу, и вы у меня получите в глаз!       Судья только застонал от безысходности.       — Держи его крепче, Квази!       Клод вздрогнул. Рядом с горбуном стояла Эсмеральда, и выглядела она очень сердито.       Эсмеральда выбежала из переулка, содрогаясь от омерзения. Боже, эти пакостные ощущения, наверное, будут преследовать меня до конца жизни, чуть не рыдала она, гадливо вытирая рот. Ей срочно необходимо кому-нибудь про это рассказать, выпустить пар! Нет, судье она ни за что не скажет, иначе он заварит такую кашу, ни за что не расхлебаешь потом. Эсмеральда решила излить душу Квазимодо и направилась в Собор.       Когда она поднялась на крышу Собора, то увидела пыхтящего Квазимодо, свесившегося наполовину с перил балюстрады, огораживающей край крыши. Она кинулась помочь и поняла, что горбун пытается втащить в Собор отчаянно сопротивляющегося и рассыпающего оскорбления судью. Эсмеральда завопила:       — Держи его крепче, Квази!       Судья перевел на нее свой затравленный, больной взгляд.       — Ты! — проревел он. — Что ты здесь делаешь?! Или тебе наскучило забавляться с этим ублюдком капитаном?!       Эсмеральда поняла, что судья все-таки увидел часть того, что произошло между ней и этим Фебюсом.       — О, боже, Клод! — возмутилась она. — Если уж ты решился подглядывать, то подглядывал бы до самого конца!       — Что ты хочешь этим сказать? — Клод перестал дергаться и обмяк.       — А то, что если бы ты досмотрел все до конца, то увидел бы, как я пинаю этого кретина по его убогим колокольчикам! — сердито возопила Эсмеральда.       — Я тебе не верю, — выдохнул судья.       — Не веришь мне, посмотри на его походку! Держу пари, что когда он пытается ходить, то жутко похож на краба! — сердитый тон Эсмеральды сменился на умоляющий. — Прошу тебя Клод, позволь себя втащить обратно. Пожалуйста!       Судья, тяжело дыша, пристально всматривался в лицо цыганки. Затем протянул вторую руку, и Эсмеральда вцепилась в нее изо всех сил. Они с Квазимодо разом потянули, и вот судья уже стоит на крыше Собора.       — Я в первый раз вижу человека, который с таким упорством боролся за свою смерть, — недоуменно покачала головой цыганка.       — Кстати, о смерти, — пробурчал Квазимодо и смачно залепил судье в глаз. Судья отлетел к стене и рухнул.       — Господи, — промычал он, держась за стремительно заплывающий глаз. — Полагаю, мы теперь квиты, Квазимодо. И прости меня за то, что обозвал тебя уродом.       — Хозяин, если вы уж так терзаетесь угрызениями совести, давайте я вам и второй глаз подобью, — нервно сказал горбун. — Только не извиняйтесь, пожалуйста, вы меня пугаете.       Эсмеральда подошла к сидящему на каменных плитах судье и опустилась рядом с ним на колени.       — Ну, скажи мне, — тихо сказала она, — почему ты решил спрыгнуть с Собора? Это же совсем не в твоем духе. Я бы скорее ожидала от тебя, что ты попытаешься всех предать огню. Почему ты решил убить себя, Клод?       Судья с болезненной тоской посмотрел на цыганку.       — Даже если бы я уничтожил вас обоих, это не вернуло бы мне тебя. Я думал, что потерял тебя навсегда в любом случае. Оставил бы вас жить, ты была бы с капитаном, а я остался бы с этой выжженной дырой в груди. Убил бы вас, и все равно бы был один с этой пустотой внутри себя, и жил бы, не подпуская к себе никого… Это не жизнь, Эсмеральда, это существование. Я пребывал в таком состоянии большую часть жизни. Ты показала мне, что может быть по-другому. И когда я увидел, что теряю все это, я понял, что смерть — это гораздо лучший выход, чем моя прошлая жизнь, — ответил он.       Эсмеральда порывисто обняла его.       — Боже, опоздай Квазимодо хоть на секунду, моя жизнь тоже закончилась бы, — пробормотала она.       — Что?! — изумился судья.       — Наверное, тебя это позабавит. Я люблю тебя уже давно. Ты снился мне даже несколько раз. Потому я и пришла тогда во Дворец Правосудия, где ты…       — Где я обесчестил тебя, — хрипло сказал судья.       Эсмеральда вздохнула.       — Обесчестил? Вовсе нет. Может быть, ваши святые отцы и трясутся над этой пресловутой девственностью, но лично я считаю, что ты забрал у меня бесполезный маленький кусок кожи, а дал вместо него нечто несоизмеримо большее. И я не намерена терять это все из-за того, что какой-то идиот решил, что он мне нравится, — на лице у Эсмеральды отразилось такое ожесточение и неописуемое отвращение, что судья забыл про свой отчаянно ноющий глаз. — Когда он меня поцеловал, это было так кошмарно, мерзопакостно, просто ужас, ужас, ужас… ммм…       Судья оборвал ее излияния поцелуем.       — Спасибо, это было очень кстати, — на лице у Эсмеральды отразилось блаженство, когда поцелуй закончился. — Твой глаз совсем заплыл. Ты хоть что-то им можешь видеть?       — Увы, моя дорогая, — покачал головой судья. — Боюсь, я даже приоткрыть его не могу, Квазимодо постарался на славу. Хотя не могу сказать, что я это не заслужил.       Эсмеральда посмотрела на Квазимодо, который неловко мялся неподалеку.       — Квази, мне нужно место, где я смогу полечить его честь.       — Пойдемте, — подхватился горбун, помогая судье встать на ноги.       Они привели Клода в маленький закуток, который служил Квазимодо постелью. Эсмеральда вынула остро отточенный нож и окунула его в плошку с вином. Тряпочкой, смоченной в том же вине, она протерла те места, где собиралась сделать надрезы. Судья закатил глаза.       — Теперь у меня еще и на лице будут шрамы.       — Очень тонкие, почти незаметные. Я тебя аккуратно поцарапаю. И потом, я же говорила, что меня это не волнует.       Судья подставил ей свое лицо. Эсмеральда осторожно сделала пару маленьких разрезов на веке возле внешней стороны глаза и выпустила оттуда кровь. Глаз у судьи открылся почти сразу же. Эсмеральда промокнула ранки вином, отчего судья поморщился — защипало.       — Ну как, можешь видеть?       Клод моргнул.       — Да, вполне, — кивнул он. — Спасибо, моя дорогая.       Он пристально смотрел на Эсмеральду.       — Квазимодо, — вдруг сказал он, не сводя с цыганки взгляда, — будь так любезен, оставь нас на полчаса одних.       Горбун отчаянно покраснел и удрал на воздух. Судья притянул к себе Эсмеральду.       — Ты хочешь прямо здесь?! — ее дыхание участилось.       — Я только что испытал сильнейшее душевное потрясение, — прошептал судья. — Я не могу и не хочу терпеть хотя бы даже и до кареты.       Он прильнул к ее губам и запустил руки в вырез ее рубашки, лаская ее грудь. Эсмеральда томно вздохнула от удовольствия.       — Да, дитя мое, я знаю, что ты любишь. Просто удивительно, насколько чувствительное у тебя тело, — промурлыкал судья.       Его губы сомкнулись вокруг ее напрягшегося соска, судья слегка покусывал его, втягивал в себя, касался языком, сводя Эсмеральду с ума, а его ловкие пальцы, тем временем, расшнуровывали тесемки на ее корсаже. Эсмеральда потянула его сутану, помогая снять ее. Они не спеша раздевали друг друга, смакуя этот процесс. Когда последняя деталь одежды была снята, судья закинул ножки Эсмеральды себе на плечи, и медленно с наслаждением вошел в нее. Он двигался не спеша, растягивая удовольствие, нежно поглаживая ладонями ее бедра, а цыганка смотрела на него из-под своих длинных ресниц, и думала, до чего же он все-таки красив. К черту все эти каноны красоты! Он ей нравился со всеми своими шрамами по всему телу, серебристо-седыми волосами, скуластым лицом, его длинный изогнутый нос вообще приводил ее в полный восторг. А что творил его рот с этими тонкими, но хорошо очерченными губами… На Эсмеральду за всеми этими мыслями нахлынуло такое возбуждение, что это приблизило ее экстаз. Клод, увидев, что она уже близка к концу, ускорился, доведя ее до удовлетворения, и вот уже он сам дошел до пика, наслаждение прошло по всему его позвоночнику, и вышло из него с криком:       — Я люблю тебя! О, боже, люблю тебя!       Тяжело дыша, судья лег рядом с Эсмеральдой, а она прижалась к нему. Какое-то время они, прикрытые сутаной судьи, лежали молча, а затем она пытливо заглянула в его глаза.       — Когда ты это понял?       — Я не знаю, это произошло так незаметно, — ответил судья, поглаживая ее спину. — Сначала это было вожделение, а когда я понял, что люблю тебя, я уже утонул во всем этом по самую макушку. Я-то, дурак, еще очень серьезно думал, что я приручаю тебя, а на самом деле это ты приручила меня.       — Давай остановимся на том, что мы приручили друг друга, — хихикнула Эсмеральда. Судья тихо засмеялся.       — О, боже, наконец-то ты и для меня издал этот чудесный звук! — счастливая цыганка уткнулась ему в грудь.       — Что?! — судья был поражен.       — Я сто раз слышала, как ты смеешься со своим конем, с моей козой, с кошкой повара, но ты никогда не смеялся ни с одним человеком, — пояснила Эсмеральда.       — Надо же… Не замечал за собой такого, — смущенно пробурчал судья.       Рядом застенчиво прокашлялись, и из тени на свет божий выполз Квазимодо.       — Хозяин, вы просили вас оставить на полчаса… Уже прошло сорок минут… Ой, мамочки… — горбун уставился на обнаженную спину судьи. Тот вздохнул.       — Видишь ли, милый мальчик, мой отец практиковал очень изощренные методы воспитания.       — Я оставлю вас еще на десять минут, — Квазимодо со вздохом вышел наружу, бурча себе под нос: «Что ни говори, а мне все-таки крупно повезло с приемным отцом, хоть он и убил мою мать…»       — От кого он научился так брюзжать? — недоуменно сказал Клод.       — Действительно, от кого, — прыснула Эсмеральда.       Эсмеральда и судья оделись и покинули Собор. Когда они уже сидели в карете, Эсмеральда спросила судью:       — Кстати, насчет отцов и детей… Почему ты за него не заступился на Пиру Дураков?       — О, я бы это обязательно сделал, моя дорогая, но чуть погодя. Это был вопрос воспитания, но ты вмешалась и все испортила, — строго сказал судья.       — Какого воспитания, Клод? Его забрасывали помоями! — возмутилась Эсмеральда.       — А такого! Я сто раз говорил этому олуху, что с ним произойдет, если он выйдет в люди, — воздел руки судья, — но он меня не послушал! Я хотел, чтобы он в полной мере усвоил, что, когда я ему говорю о том, что какие-то вещи делать не следует, то их просто НЕ НАДО ДЕЛАТЬ! Я говорил ему, что толпа его воспримет… неадекватно! Или ты думаешь, что это я их подзуживал? Да ничего подобного! Я тихо сидел на своем месте и пытался разозлиться, чтобы унять чудовищную эрекцию, которую ты спровоцировала своей выходкой с платком! То, что сделали те людишки на площади, было исключительно их собственной инициативой, я тут был совершенно ни при чем.       — Все равно, это было чересчур жестоко.       — Ну, зато он понял свое заблуждение. Надеюсь, теперь он будет осторожнее в своих поступках.       Эсмеральда фыркнула.       Карета остановилась у Дворца Правосудия.       — Ты езжай ко мне домой, а у меня еще есть одно дело, — заявил судья, выбираясь из кареты.       Клод проследовал в свой кабинет и вызвал к себе капитана де Шатопера.       Когда тот вошел, судья с трудом удержался, чтобы не прыснуть: капитан действительно двигался очень осторожно и был слегка похож на краба.       Судья потребовал отчета о положении на улицах. Капитан отчитался и уже собирался выйти за дверь, как судья протянул:       — Капитан Фебююююс…       Фебюс обернулся и вздрогнул: судья совершенно бесшумно оказался возле него.       — У вас есть ко мне еще какие-нибудь поручения, ваша честь?       И тут судья стальной рукой схватил его за мошонку. У капитана от боли полезли глаза на лоб.       — О, черт, второй раз за день… — сдавленно пропищал он.       Судья с удовлетворением кивнул и, опасно сверкая глазами, сказал:       — Капитан, если я еще раз узнаю или увижу, что вы домогаетесь до моей невесты, я вас кастрирую лично. Я не трону вашу мошонку, но с удовольствием отрежу ваш пенис, чтобы вы знали, что потеряли! — последние слова судья буквально прорычал.       — Простите, я не знал, что девица де Гонделорье — ваша невеста! — капитан скулил от боли.       Судья от неожиданности отпустил его, и Фебюс рухнул, зажимая промежность, и уткнулся лбом в пол.       — К девице де Гонделорье я даже близко не подойду! — рявкнул судья. — Я говорил про Эсмеральду.       — Я понял! Я буду обходить ее десятой дорогой, только не делайте так больше! — взвыл капитан.       Судья довольно кивнул головой и милостиво отпустил капитана восвояси, наслаждаясь тем, как неловко де Шатопер выползает за дверь его кабинета.