Не хочу

Волною ветра ты меня накрой, я окунаюсь в это море с головой…

      Следующий рабочий день для меня начинается с неприятной новости — Валентина Ивановна вешает столько номеров, сколько не уберёт даже весь состав горничных. И кажется, что может быть хуже работы без перерывов, чтобы убрать хотя бы половину? Оказывается, что может — меня хочет видеть Павел Аркадьевич. Так говорит Яновна, поймав за рукав возле бара.       Стараюсь идти как можно медленнее, но злосчастная дверь люкса начальника уже мелькает в моём поле зрения. Глубоко вдыхаю, а затем тихо стучу, надеясь, что он не услышит.       — Войдите, — звучит уверенный голос серба, разбивая мои мечты. Толкаю дверь, в глаза бросается силуэт Павла Аркадьевича, вальяжно развалившегося в кресле, в его руке бутылка, как успеваю заметить, виски.        Опускаю глаза и прохожу на половину помещения, не решаясь сделать ещё пару шагов. Мужчина, понимая, что я дальше не сдвинусь, поднимается сам и шагает навстречу — я рефлекторно пячусь. Что я вообще здесь делаю? Когда мы оставались в прошлый раз одни в замкнутом пространстве, припоминаю, что это ничем хорошим не закончилось.       — Ну? — поднимаю глаза, встречаясь с его заинтересованным взглядом. Серб делает новый глоток, ставит бутылку на стол, а затем скрещивает руки. — Я что-то не слышу объяснений.       Так и роняю челюсть. Что? Каких объяснений? Не в силах ничего сказать, но всё ещё ничего не понимая, я, кажется, делаю такое лицо, что Павел Аркадьевич понимает всё без слов. Он разворачивается на девяносто градусов — я облегчённо выдыхаю — и делает два медленных шага в противоположную сторону.       — То есть ты считаешь, что тебе мне нечего сказать?       Он продолжает разговор, в котором я ещё не вставила ни одной словесной реплики, а я вновь встречаю вопрошающий взгляд серба и два раза киваю. Продолжаю держать оборону. Продолжаю смотреть на его спину, наблюдать за тяжёлым дыханием и тем, как он собирается с мыслями, пару раз неловко поворачиваясь и даже открывая рот, чтобы что-то сказать, но тут же возвращаясь в исходное положение. Я нахожу в этом что-то забавное: вчера он так уверенно рвал мои губы, а сегодня выглядит, словно загнанный в угол зверёк. Решаюсь воспользоваться ситуацией: не всё же начальнику играть на моих чувствах.       — А Вы никак смущены, Павел? — распускаю волосы, бросая мимолётный взгляд на зеркало. Вот уже стою возле серба и едва-едва касаюсь кожи на руках, проводя до границы загнутого пиджака, на пару секунд заминаясь.       — И что же ты остановилась? — слышу в его голосе возбуждение, сексуальную хрипотцу и этот сносящий крышу акцент. Решила поиграть я — а играют, кажется, со мной. В следующий момент оказываюсь вжата в стену, но, к моему удивлению, мужчина не пытается домогаться. — И всё-таки, я вынужден повторить вопрос, — нараспев произносит, убирая прядь моих волос за ухо, — почему, — наклоняется к губам, — ты, — словно впадаю в транс, не имея желания возможности пошевелиться, — остановилась?       Его дыхание щекочет мои губы, рука возле уха оставляет дорожку из мурашек, и всё, что я делаю, шумно сглатываю ком в горле. Почему меня так к нему тянет? Почему я завожусь от его флирта и приставаний? Саркастический голос внутри кричит мне: «Это физиология милая, ты хочешь его не меньше, чем он тебя,» — и мне приходится это принять, признаться, что в этом есть своя правда.       — Просто… — прочищаю горло, несколько раз моргая и уходя от его пылающих жаром губ, — вспомнила, что Вы плохой парень, и мне не хочется быть рядом.       Делаю шаг в сторону, не находя сопротивлений, уверенно двигаюсь к выходу.       — Самое глупое объяснение, — останавливает голос Павла Аркадьевича. — Хотя то, что я — плохой парень, спорить не буду, — серб находит свою бутылку, а я так и продолжаю смотреть на дверь, за которой без проблем могу скрыться и не слушать этот бред. Могу же уйти…       — Тогда почему глупое? — но не ухожу.       — Потому что лживое, — легко бросает хозяин Элеона, разливая по бокалам виски.       — О, правда? И с чего Вы это взяли? Только не говорите, что поняли это по моим глазам и сбившемуся дыханию, это будет слишком очевидно и неинтересно.       — Я понял это по твоим глазам и сбившемуся дыханию, — следует моё закатывание глаз и его глупая улыбка. — Я бабник, — он подходит и вручает мне одну порцию алкоголя, но когда видит, что я лишь показательно скрещиваю руки, залпом осушает янтарную жидкость, — использую девушек, соблазняю их — зачастую ради спортивного интереса и «галочки» — просыпаюсь с жутким сушняком, а иногда и с провалами в памяти, — Павел выпивает вторую порцию, а затем отбрасывает оба бокала, не глядя. Один остаётся целёхонький, но от второго откалывается ножка. — Но я, Канаева, хотя бы не скрываю и не вру об этом.       Собственная фамилия, использованная в таком контексте заставляет что-то неприятно ухнуть в животе.       — Я многое знаю о тебе и понимаю достаточно. Тебя заводит дикость и грубость, моя правильная девочка.       Его ладонь оставляет бесстыдный шлепок на моей пятой точке, но не успеваю отреагировать, как серб оказывается на недосягаемом расстоянии, сверкая своим белоснежным оскалом.       — Всё сказали? — злюсь на себя за ту лёгкость его монолога и, чёрт возьми, правоту. Мужчина разводит руки в стороны и, гадко улыбаясь, кивает. — Тогда я пойду, с позволения.       Большими прыжками дохожу до выхода, когда Аркадьевич решает подкинуть ещё дров в огонь:       — И признайся, — нажимаю на ручку, способную меня выпустить, — что тебе понравилось то, как я тебя поцеловал вчера и чуть не поцеловал сегодня. Мне это признание незачем — оно нужно тебе.       Дверь за мной легко закрывается.