Позорище

      У него была укладка а-ля «я только что проснулся», при этом сразу видно, что волосы уложены по велению умелого стилиста. У него кожа матовая, гладкая, тёплая, скулы слегка очерчены, подбородок не слишком острый, глаза то ли шоколадного — какашечного, хы, — то ли медного цвета, но в любом случае взгляд что-то внутри Хаджиме топил и плавил. Может, сердце, может, душу, может, связь между ними. Это, в принципе, не важно.       Важна эта усмешка-которая-милая-улыбка, которую Иваизуми почему-то видел прямо перед собой во время учебного процесса, и, эй, так быть не должно. Хотя бы потому что Ойкава должен был быть сейчас в университете и страдать хернёй (иначе почему постоянно писали Иваизуми всю ту дурь, которая витала в пустой башке?), а школьник должен был сидеть за партой возле окна и страдать своей подростковой хернёй. Так было положено.       — Итак, я вас оставляю, — завуч, которого Иваизуми в глаза ни разу не видел, слегка поклонился на прощанье, а молодой мужчина обворожительно улыбнулся в ответ, чем окончательно добил бедного пожилого учителя. Всегда так.       — Что же, сегодня доброе замечательное утро, — Хаджиме недоверчиво посмотрел на серые облака, подмечая готовый политься в любую секунду дождь, потому что запах озона просачивался сквозь приоткрытую форточку, и трепет деревьев под напором сильного ветра, — и мне будет приятно со всеми вами познакомиться! Меня зовут Ойкава Тоору, на этот месяц отвечаю за вас я. И, типа, давайте позаботимся друг о друге? — Хаджиме был готов на этой вопросительной интонации со всей силы впечататься лицом в парту. Ойкава лишь поправил очки на переносице.       Иваизуми прекрасно знал, что Ойкава безбожно врал, а эти его бесстыжие глаза никогда не выдавали, но Иваизуми знал. Ойкава вообще подростков не любил, просто потому что сам недавно вышел из этого возраста и «Возиться с теми, у кого гормоны вместо мозгов — не круто, Ива-чан».       Когда взгляд этих бесстыжих шоколадных глаз остановился на Иваизуми и заискрился неподдельным счастьем, то ученик понял, что попал.       — А чтобы никто тут не соврал, представившись чужим именем и ещё чего, мне нужен помощник, хотя бы вот ты, — Ойкава пальцем указал на предпоследнюю парту и победно улыбнулся каким-то своим мыслям в голове. Класс разочаровано застонал, затем разом повернулся в сторону Иваизуми, словно пытался пригвоздить взглядом парня. Типа, мол, чувак, не будь ублюдком, помоги нам тут всем. Естественно, Хаджиме ничем таким не собирался заниматься — Ойкава это тоже знал.       Это был тот позор, когда твоя мать приходит на открытый урок и смотрит тебе в спину, а ты даже шелохнуться не можешь, при этом одноклассники тихо посмеиваются над тобой, потому что ты тут единственный лох. Но, честно, конкретно это — это хуже родителей в школе, которые принесли твой обед. Это хуже, чем вбежать в раздевалку девчонок голышом, а затем быть там запертым. Хуже, чем подача в лицо директора.       Это был Ойкава Тоору — Хаджиме был уверен, что этим можно сказать абсолютно всё об этом человеке.       Потому что…       — Как тебя зовут? — Ойкава улыбался сладко, предвкушающе.       — Иваизуми Хаджиме, — он прикрыл глаза и чуть поклонился. Без должного уважения, но не обвинить в презрении. Встал, ожидая худшее, и пошёл в сторону нового «учителя».       — Ива-чан, значит. Будешь мне помогать, пока я не освоюсь, — Ойкава снова обворожительно улыбнулся и протянул журнал, буквально двинул в руки.       По классу пронеслись смешки. Ещё бы, капитан волейбольной команды, готовый вставить по первое число всем, у кого мозг не на месте, вечно уставший и злой Иваизуми — и Ива-чан. Ива-чан искренне считал, что их новому классному руководителю тоже не помешало бы двинуть между глаз.       Дерьмокава любил различные представления и шоу на публику, пусть о самом шоу знали лишь человека два. Неважно. Важен факт обмана.       — А что случилось с нашим настоящим классным? Почему вы заменяете? — кто-то быстро поднял руку и так же быстро опустил, но голос был девчачий. Иваизуми навострил уши, отмечая, кого нет в классе, сразу рядом с фамилией оставляя кратчайшую характеристику: место в классе, правильное чтение, цвет волос и пол. Иначе этот придурок будет их путать до конца месяца.       — Постольку поскольку, — Ойкава недовольно нахмурился и безразлично махнул ладонью. Иваизуми под стойкой легко дотянулся своей ногой до ступни Ойкавы (должны же были длинные ноги сгодиться хоть на что-то) и легонько пересчитал все косточки в пальцах, прежде чем лицо Тоору скривилось бы в презрении. Ойкава нахмурился, сверху придавил своей второй ногой ногу Хаджиме, чтобы тот отпустил, но у последнего была ещё одна нога, зато у Ойкавы их три явно не было. — У вас я прохожу свою стажировку…       — Но практикантам не дают классное руководство!       —…а вы такой класс, который никто видеть в глаза не хочет, поэтому на время болезни вашего старого сенсея классным руководителем класса 3-5 буду я, — девчонка, которая постоянно выкрикивала глупые по мнению Ойкавы вещи, уже начинала бесить не только нового учителя, но и Хаджиме. Их обоих передёрнуло на пару секунд от нервов.       — Зачем же так грубо? — Иваизуми с упрёком посмотрел на Ойкаву, на что тот только пожал плечами.       Месяц обещал быть пиздец каким долгим.

***

      — Ты выставил меня идиотом перед всем классом. Или мальчиком на побегушках, всё хреново звучит, — Хаджиме закрыл дверь на замок во время перемены и зло оскалился на Ойкаву, который расслабленно сидел на парте и легко улыбался, смотря в окно.       — Всегда мечтал тебе сделать что-нибудь в отместку; теперь-то ты почувствовал себя в моей шкуре! Надо мной постоянно ржёт вся группа, даже некоторые преподы! Между прочим, когда в универе тебя препод называет специально Дерьмокавой, а потом напоминает, что мне надо определиться с темой исследовательской, ведь иначе я снова всю забуду, абсолютно каждый понимает эту чёртову отсылку. А ведь ты всего лишь раз побывал там! — Ойкава притворно возмущался и так же притворно всплескивал руками, выражая своё наигранное возмущение. В глазах смешинки.       Иваизуми снял очки с лица слегка удивлённого Ойкавы и гаденько прошептал:       — Выпендрёжник, — ученик примерил очки без диоптрий. — Мне идёт?       — Прекрати так ухмыляться, Ива-чан, — Ойкава заныл, попытавшись вернуть себе аксессуар, — я должен был выглядеть хотя бы умно перед этими спиногрызами.       — То есть ты признаёшь, что самого твоего лица и острого языка недостаточно?       — То есть ты признаёшь, что мой язык острый?       Иваизуми пожал плечами — глупо отрицать очевидное. Хотя ответить какой-нибудь пошлой шуткой хотелось, если совсем честно.       — Так что же ты тут делаешь? Неужели у нас теперь все со спортивного отделения проходят стажировку в школах в качестве преподавателей? Или ты мне целым месяцем мстишь за жалкий день? — Ива-чан присел на соседнюю парту и попытался уловить настоящий ответ в жестах, но ничего такого. Никаких нервных дёрганий и фальшивых улыбок. Только усталость в чуть сутулой осанке. — Выпрямись.       Ойкава тут же выпрямился.       — Куратор сказал, что мне в последнее время не достаёт… хм, вот этого вот, — Ойкава постучал себя кулаком по груди, а затем попытался объять необъятный воздух, показывая жестами, чего же ему там не доставало по мнению тренеров. — Честно, я так до конца и не понял, чего же мне не достаёт, но куратор сказал, что со всеми договорился. Посмотрю на младшее поколение, возможно, заражусь этим самым, — Ойкава чуть сморщился, недовольно нахмурился и передёрнул плечами. — По что же меня не отправили в какой-то детский летний волейбольный лагерь, я, если честно, не понимаю откровенно. И вообще, я и так каждую среду работаю с детьми!       Иваизуми лишь недовольно (обеспокоенно) нахмурился.       Преподы в универе Ойкавы действительно были с приветом (а возможно, что в Токио все с таким творческим подходом), но просто так и ради веселья делать ничего не будут. Хаджиме искренне не мог представить, чего внутри Ойкавы было недостаточно, но то, что что-то он там потерял, увидели профессионалы. Неужели не хватает запала? Азарта? Тяги к жизни?       — Боже, Ива-чан, ты становишься похож лицом на мою мать! Избавь меня от этого!       Затрещина.       — Да как с тобой по-другому.       — Больно же… меня так даже тренера не бьют…       Ойкаве был уже скоро третий десяток, он заканчивал обучение в универе на спортивном отделении, где все ему пророчили становление если не игроком основной сборной, то как минимум элитным тренером. А для первого он прошёл всевозможные проверки, занесён во все списки и посещал все сборы — делал немыслимое, одним словом, чтобы приблизиться к мечте. Хаджиме искренне восхищался им как волейболистом — ужасающий ум, быстрая реакция, сила, подачи, воля к победе, гибкость, манипулирование людьми и анализ соперников за несколько пробных перекидываний. И вечный запал, желание самосовершенствования — для Хаджиме Тоору был словно воплощением идеального волейболиста, к которому стоило стремиться. (Если бы Дурокава ещё не перегружал себя так, да и не был идиотом, эх.) Ойкава вдохновлял, сам того не подозревая.       Хаджиме было восемнадцать, он был капитаном волейбольного клуба, был спортивной гордостью школы Сейджо, был влюблён в бывшего соседа из соседнего дома.       Чтобы понять — Ойкава до переезда жил напротив.       Разница у них была… семь лет примерно? Хаджиме старался не считать.       С самого рождения Иваизуми до семи лет Ойкава заботился о нём, а потом как-то всё перевернулось. И не то чтобы незаметно, просто о Тоору практически никогда родители не заботились, он измывался над собой, а Хаджиме ощущал себя обязанным своим воспитанием, своим характером, своей жизнью, то есть её смыслом. Поэтому беспокоиться за Ойкаву, заботиться о нём — это так привычно даже через несколько сотен километров.       — Даже не смей выставлять меня придурком перед одноклассниками. Или дома перед родителями, я же знаю, ты зайдёшь.       — А есть за что? — Ойкава ухмыльнулся и потёр шишку на затылке.       — Сейчас там будет ещё одна.       — Всё-всё, понял! — мужчина поднял руки вверх в спасительном жесте. — Только не бей. Но хоть на тренировку можно зайти? Мне же интересно.       Хаджиме кивнул благосклонно, потому что, похоже, Дурокаву сюда за этим же и послали. Посмотреть на более молодое, не стеснённое правилами, свободное поколение.       — Ты же здесь учился, когда не был стариком…       — Эй! Я не старый!       —…возможно, поэтому сюда и попал?       Ойкава закусил правый уголок нижней губы — не хотел говорить всё до конца, слегка нервничал и при этом в раздумьях — и попытался усесться поудобнее на парте.       Его всегда выдавали жесты, которые контролировать он не мог. Хаджиме, как затравленный сталкер, изучил и знал абсолютно каждый.       — От прежней Аоба Джосай ничего не осталось. Директор другой, учителя тоже. Выручишь, Ива-чан?       Ива-чан вздохнул.       — Наш прежний классрук вёл у нас английский, в этом ты навряд ли облажаешься. Никого не перепутай, не попадайся на уловки и издёвки. Я просто надеюсь, что ты это уже перерос.       У Ойкавы было то самое лицо задиры-младшеклассника, когда он замышлял какую-то пакость своим сокомандникам или учителям в универе в отместку за заниженную, по его мнению, оценку. И, видел Господь, никогда это ничем приличным не заканчивалось.       Иваизуми оставалось лишь разрабатывать свои лёгкие отчаянными вздохами. Надежда умирала последней, да?       — Ну будь хоть чуть-чуть серьёзней, Дерьмокава.       — Я не хочу это слышать от того, — мужчина достал из своего рюкзака молочный хлеб, который служил завтраком-тире-обедом, и распаковал, отправив шуршащий фантик прямо в карман клетчатых школьных брюк, — кто называет своего сенсея «дерьмокавой», — проговорил он медленно с набитым ртом.       Хаджиме посмотрел на свой выпирающий карман, в котором теперь при каждом движении шуршал фантик. Чёрт, надежда должна была в нём сдохнуть ещё в первые три года его жизни.       — И я знаю тебя, Ива-чан, — Ойкава облизал каждый палец, словно смакуя оставшиеся прилипшие крошки, — поэтому знаю, что тебе такое тоже нравится. Давай повеселимся!       — Смотри, чтобы тебя не обвинили в сексуальных домогательствах к школьникам. С тебя станется, — Иваизуми повернул ключ в замочной скважине и открыл дверь. — Я сейчас на полном серьёзе.       — Я не настолько неосторожный!       Хотелось рычать.