Позорище

      Конечно же, они были уже старшеклассниками, учителя у них были разные, а классного руководителя они могли не видеть несколько дней подряд — всё это могло бы успокоить. Но это был Ойкава, сегодня был урок английского, а ещё юный «практикант» захотел познакомиться с классом поближе, поэтому ему разрешили сидеть на всех сегодняшних уроках (никак иначе благодаря обворожительной наглой улыбке и обаянию). И, чёрт, Ойкава был спортсменом, пусть и отличником в своё время, но спустя несколько лет все ненужные знания выветрились, оставив лёгкое узнавание той или иной темы, поэтому Ойкава скучал.       Скучающий Ойкава — надоедливый Дерьмокава.       Это была алгебра, были скалярные уравнения, был бумажный самолётик в жёстких волосах Хаджиме и страшный учитель, при котором лучше не шевелиться. Но даже это не помешало обычно запуганному классу шушукаться, когда на парту Иваизуми упал третий самолётик подряд. От нового учителя.       Хей, похоже, складывание из бумаги летательных аппаратов — это единственный навык, оставшийся на должном уровне у Ойкавы после школы.       Талант у Иваизуми специально для Тоору — это тотальное игнорирование. Но это же Ойкава Тоору. (А ещё он сидел ровно за задней партой, что не мешало ему протягивать ноги, тыкать ручкой, пальцем и заниматься прочими непотребствами по отношению к своему ученику). Блять, да сделайте этому ублюдку уже хоть кто-нибудь замечание!       А затем пошли смс-ки. В твиттере, в соцсетях, обычные.       «Хэй, ты почему меня игноришь? ~»       «Мне скучно, Ива-чан!!!»       «Ну повернись ко мне… т.т»       «Я попробовал заговорить со своим другим учеником, но меня тотально проигнорировали и даже передёрнулись от отвращения. Что я делаю не так?»       «Я не хочу общаться с девчонками, Ива чан!!! (_._)»       «Чёрт, что это за смайл?!»       «Ура, Ива-чан ответил! ~ это понурый взгляд. неужели не похоже?»       «Это похоже на задницу»       «Теперь, когда ты это сказал…»       — Итак, Иваизуми-кун, раз ты осмелился включить телефон в моём присутствии, то, наверняка, ты сможешь решить это простенькое уравнение?       Иваизуми обречённо посмотрел на длинющее уравнение с дробными частями, с пятыми степенями, с неизвестным, с неделящимися числами и корнями… И просто незаметно послал Ойкаву в задницу жестом. На выставленный средний палец последний отреагировал миролюбиво, шепотом предложил использовать способ подстановки-замены.       Класс смеялся. Иваизуми злился. Ойкава был доволен. Учитель успешно снижал средний балл всего коллектива.       Но дальше — дальше становилось хуже. Иваизуми буквально ощутил всеми фибрами души (задницей) большую яму дерьма, в которую попадал. Следующий урок — английский.       И нет, вообще-то с английским Хаджиме вполне дружил, тесты успешно сдавал на девяносто и больше баллов. Но это было потому, что его постоянно поднатаскивал Ойкава.       Сейчас будет взрыв.       — Итак, Ива-чан, ты согласился быть моим помощником, поэтому будь добр и подойти ко мне, — Иваизуми проворчал, что ему и право выбора-то не давали, а Ойкава только светился хулиганским счастьем. — Поскольку, я думаю, нам будет вполне интересно поговорить друг с другом и поспрашивать разные пикантные подробности… давайте поговорим. Заодно проверю ваш уровень, — Тоору торжествующе наблюдал, как при звучании английских слов лица всех учеников вмиг потухли, скисли и вообще превратились в нечто прокисшее, явно отображающее все мысли об этой идее.       Иваизуми хмыкнул, усевшись на стул рядом с учительским столом. Кабинет английского был маленький, в нём не было кафедры, зато был огромный стол в углу и два удобных компьютерных стула (хотя компьютер был один, как и учитель, но зачем отслеживать логику в количестве стульев?). Все, кто хотел играть на национальном уровне, кто даже просто попадал в профессиональные клубы, должны были знать английский на минимуме, чтобы смочь разговаривать с иностранными тренерами. То есть терминология и идеальная разговорная речь.       Ойкава никогда не упускал возможность блеснуть всеми вещами, которые у него отлично получались.       — Why do you… no, why do you say Iwa-chan for Iawaizymi? — одна из девочек класса подняла руку и несмело, сбивчиво задала вопрос на английском, сразу уловив суть игры. К сожалению, уловить сразу английский она не смогла.       Ойкава остался доволен — они не профессиональные переводчики, в конце концов, и навряд ли хоть кто-то из этих детей выедет за границы страны Восходящего солнца, поэтому такой уровень был приемлем. Хотя и смешон.       — Эта кличка к нему прицепилась с детских лет, вы просто посмотрите, какой он милашка! Это просто привычка, — Ойкава пожал плечами, как бы говоря, что ничего необычного тут нет. Девушка выловила из ответа знакомые слова и небольшие фразы, вроде «childhood», «heʼs cute» и «itʼs», но, похоже, сути так и не поняла, потому что попыталась сопоставить ответ с жестами и мимикой.       — Я не хочу слышать от тебя адекватные оправдания этому, зная, что ты обижаешься на меня за то, что моё первое слово было «мама», а не твоё имя, — Иваизуми пробубнил что-то возмущённо, но класс встрепенулся, услышав знакомые mother, name и first word, а Ойкава только от обиды сжал чуть губы и сел на своё место, понимая, что адекватного разговора с классом не будет.       — Это в прошлом.       — Но ты всё ещё дуешься, иначе бы не называл меня так.       — Прикипело к тебе, не могу иначе, — после такого ответа Хаджиме замолчал, внимательно всматриваясь в лицо вроде бы друга, которое выражало только умиротворение.       Девочки надулись, так даже и не поняв общий смысл перепалки. Мальчишки были готовы убить Ойкаву — женского внимания и так не хватало, а тут нарисовался айдол уже не конкурентного возраста, а всё равно все девчонки вешались.       — You dating anyone right now, honey? — очередная девчонка смело спросила так, словно фраза от зубов отскочила.       — За использование гугла и какого-то сайта F в журнал, ну, диалог так не строят, ребят, — Ойкава проныл. — Как тебя зовут?       Девчонка, услышав знакомую понятную фразу, зарумянилась и смущённо назвала своё имя. Учитель нашёл в списке имя, внимательно прочёл заметки рядом, сравнив цвет волос и ряд, и поставил F.       — Жестоко, — прокомментировал Иваизуми на английском. Затем перевёл бедняжке ответ на японский. Та почему-то со злостью и искренней ненавистью посмотрела именно на своего одноклассника, зашипев проклятья себе под нос.       — Итак, тогда просто и прямо, как с первоклассниками, — когда Ойкава произнёс очередную фразу, двадцать с лишним пар глаз уставились на Иваизуми, который решил в этот раз переводить не так прямо, чтобы сгладить углы. — Называем имя, фамилию, возраст, хобби, чем бы хотели увлекаться в жизни. С первого ряда первой парты, поехали!       Хаджиме чуял какой-то подвох, но пока не мог сказать, в чём он заключался, потому что его положение было самым выгодным — полулежи на учительском столе, да иногда переводи то, что ученики должны сами знать. На некую озлобленность девушек можно было махнуть рукой — они нигде не встречались, кроме уроков, да и не разговаривали, ни с кем завязывать отношения он сам не хотел. Парни иногда даже благодарно поглядывали, когда Иваизуми отвлекал нового учителя посторонними разговорами.       Но тут на него вопросительно посмотрел Тоору, блеснув стёклами своих ненастоящих очков. Вообще-то, насколько Иваизуми знал, у его друга и впрямь было плохое зрение, но тот успешно скрывал это обыкновенными линзами. Зачем такие сложности с очками-имиджем-стёклами, Хаджиме правда не понимал.       Зато понял, где тут скрытый подвох.       Хэй, когда рядом с тобой стоит тот, на кого ты дрочишь практически каждую ночь — IQ неумолимо снижается до однозначного числа. Но это не мешает наступать твоему человеку из порнографических мечтаний на твоё больное место.       — Иваизуми Хаджиме, восемнадцать лет, капитан волейбольной команды, с будущей профессией ещё не определился, — отчеканил он на взволнованный блеск в глазах Тоору.       Прозвенел звонок.       Ойкава иногда умел попадать в то-самое-больное, что затрагивать не хотелось. Вот прямо по струнам вдарил, словно своей сумасшедшей подачей на волейбольной площадке.       Не то чтобы Иваизуми и впрямь не знал, кем хотел стать — на самом деле ему нравилось… как бы это сказать… быть помощником, на которого всегда можно положиться. Проще говоря, его привлекала медицина. Травматология. На эту мысль его навела буквально пинком под зад травма Ойкавы. Иваизуми было так жаль, что он не мог ничем помочь, что не мог что-то исправить, что не доглядел вовремя. А потом с удивлением обнаружил, что анатомия его привлекала, а затем и вовсе стал в команде медсестрой по вызову, с некой радостью отмечая, что вправлять нос нерадивому Маттсуну доставляло садистское удовольствие.       — Какая стыдоба, — пропел Ойкава сладким голосом, откидывая журнал куда подальше, — скоро уже конец школьных годов, а ты до сих пор не определился со своим будущим.       Несколько школьников зачаровано застыли в дверях, но Хаджиме глянул на них — всего лишь глянул, чёрт возьми! — и те поспешили выйти из пустого класса обсудить нового учителя.       — Давай об этом не в школе поговорим, — Хаджиме устало потёр переносицу и встал с насиженного места, чтобы забрать сумку на парте.       — Я думал, что с твоим будущим всё определённо ясно.       — Я не твой сын, чтобы следовать по твоим стопам, чтобы продолжать семейное дело, — отрицательно мотнул головой ученик, поправляя лямку на плече.       — Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты мне врёшь.       Хаджиме много что мог ответить. Что Ойкава сам врал по мелочам и по поводу важных вещей на каждом шагу, но Иваизуми его не торопил, чтобы тому было комфортно, что вокруг Ойкавы всегда все врали, чтобы подлизаться, чтобы быть поближе. Что он не обязан отчитываться перед придурком, который так упорно пёр к своей цели. Но он просто вздохнул и пошёл на следующий урок.       Трудно сказать, кто из них позорился больше, потому что навыки общения хромали явно у обоих.       Обиженный Ойкава — молчаливый Ойкава, поэтому, спасибо всем Богам, оставшиеся уроки прошли спокойно. На тренировку Ойкава не явился, заявив, что пошёл к себе домой. Оставалось вздохнуть с облегчением.       — Слышал, что к тебе ваш новый учитель пристал? — Ханамаки во время отдыха навалился на плечи капитана сзади, на что тот только с раздражением скинул живую тушу с себя. Пот градом катился (кто-то из первогодок заметил, что тренировка выдалась сегодня какой-то жестокой). — Неужели смог побить тебя в армрестлинге и заставил прислуживать себе? Не верю!       — Действительно, что это наш капитан такой терпеливый? — Маттсун поддакнул, приставая с другой стороны.       Да дайте Иваизуми просто сесть на пол, пожалуйста, он устал.       — Возможно, узнаете. Завтра-послезавтра, — Иваизуми ловко выскользнул из капкана и сел возле стенки, открыв потеплевшую от горящих после ударов ладоней бутылку с водой.       За невозможностью подкалывать кого-то своего года, этим двоим было немного одиноко, но приставать к Яхабе им не давал некий материнский инстинкт, а к Кьётани — инстинкт самосохранения. Вот и страдали, несчастные, пытаясь подловить капитана на чём-нибудь горячем. Капитан ловиться не хотел и вообще иногда сам давал по шее своим одногодкам. А то совсем распустились.       — Э, с чего это? У нас по английскому другой учитель.       — Не темни, капитан, колись!       С какой скоростью слухи разносятся по Сейджо и насколько сильно на него влияет Ойкава — два вопроса, которые искренне интересовали Иваизуми.       — Узнаете потом. И вообще, не мешайте отдыхать.       — Но нам интересно же, не отмахивайся от нас, словно от мух!       Честно, Иваизуми пытался об этом не думать, но метафора сразу легла на ситуацию, а в голове вместо себя со стороны парень увидел кусочек говна.       В спортзале пахло потом, резиной от мячей и эйр салонпас. Всё это перемешивалось в невероятный успокаивающий аромат жизни, которым был пропитана форма, волосы, кожа. Иваизуми это нравилось. Вот так вдыхать воздух, ощущать этот запах и примеси совсем кристально-чистого воздуха из приоткрытых дверей или окон. А ещё звуки — здесь звучала жизнь под сбитое дыхание, стука мячей об пол и скрип резиновых подошв кроссовок под крики и бормотания, под команды, под чужой кровоток. Это было прекрасно.       Видимо, поэтому Ойкава в конец растерялся — как можно отказаться от чего-то подобного по своей собственной воле?       Кьётани подошёл к капитану несмело, потому что тревожить не хотелось, однако гордость пересилила — счастливые глаза, радостная одышка и энергия, которую он никуда деть не мог, свидетельствовали о наконец достижении цели.       — Молодец, Кьётани, — Иваизуми улыбнулся и хлопнул ладонью по спине, на что второгодка чуть ли не взвизгнул щенячьим голосом. Но он улыбнулся ещё шире и пошёл отрабатывать дальше.       — Страшный ты человек, Иваизуми, — Маттсун задумчиво посмотрел вслед своему кохаю, который благополучно игнорировал всех, огрызался на тех, кто раздражал, и уважал лишь капитана.       — Поэтому мне всё ещё интересно, — Макки вновь попытался потыкать в бок кулаком, но был остановлен сердитым взглядом.       Иваизуми не любил, когда нарушали его личное пространство без видимых на то причин. Не любил в принципе лишние тактильные контакты. Не любил, когда его называли по кличкам. Не любил, когда к нему приставали в эмоциональном плане.       — Вы хуже девчонок-сплетниц, поэтому нет.       — Но ты ведь знаешь, что, нагоняя всю эту таинственную ауру, только распаляешь нас и раздуваешь из возможной мухи слона?       Иваизуми безразлично пожал плечами и предвкушающе улыбнулся:       — Вам понравится, поверьте.       Ведь кому не нравятся тренировки до седьмого пота, открывшегося десятого дыхания и всех выбитых пальцев?

***

      Остановите планету, Иваизуми сойдёт.       Или хотя бы пусть земля разверзнется под его ногами, а он сам упадёт в ад — было бы не так мучительно стыдно, как сейчас.       Стыд и позор где-то внутри и по отношению к самому себе из-за поведения, из-за реакции и порицания (тоже самого себя, конечно же). Иваизуми умел отлично справляться внешне со всем горящим дерьмом, что на него сваливалось, но внутри — буря. Хаджиме был готов отдать свой любимый волейбольный мяч, компьютер, всю комнату и вообще дом тому, кто сейчас же вышвырнет Ойкаву в окно.       Это, типа, как на меме: стоишь перед разными по типу мусора баками и не можешь решить, в какой надо утрамбовать тело.       Ойкава был таким ублюдком, чья укладка на голове отображала склад ума, а маска на лице всегда не соответствовала эмоциям. Не то чтобы Иваизуми реально любил вешать на людей ярлыки, но он готов был навешать их хоть штук сто (благо, информации и компромата хватало), лишь бы не видеть это хитрое выражение лица. Или не просыпаться с членом по стойке смирно, который словно подмигивал и говорил: «Давай снова его вспомним?» раз -дцатый. Кстати, последнее было предпочтительнее, но Иваизуми сейчас не спал, поэтому первое тоже весьма бы подошло.       К сожалению, на кухне была только его мать, которая хлопотала над Ойкавой как курица над только что вылупившимся цыплёнком. Пожалуйста, напомните этой женщине, кто тут её сын.       Вообще, эти чувства могли бы оставаться на уровне нормальности. Да, если бы Хаджиме был роботом — чистый анализ и чистое восхищение человеческой красотой и навыками волейболиста. Затем ему подумалось, что, будь он Годзилой, то просто бы сожрал Ойкаву, слегка подавившись и поморщившись от неприятного вкуса. Но парень оставался парнем, что не отменяло все эти гормоны, первую влюблённость и всё прочее, что нормальным людям мешало при продолжительной жизни.       Иваизуми искренне не знал, когда началось всё это откровенное блядство, но оно было как заноза в заднице — не знаешь, где подцепил и каким же образом на такое место, но ноет до жути и больно очень, без возможности вытащить. Саднит, ноет, болит. А потом ты ещё присаживаешься где-нибудь и вгоняешь поглубже.       И с этим приходилось страдать. То есть жить, естественно, жить, никто тут не страдал от неразделённой любви к представителю своего пола, который старше больше чем на пять лет.       Это звучит так же отвратно, как и выглядит, как чувствуется — ну правда.       С Ойкавой рядом он ощущал себя как с первой увиденной игрушкой Годзиллы — не уверен, что это ему нужно, что оно того стоит и вообще жутко выглядит. Но хочется. И точка на этом. Иваизуми искренне надеялся, что это пройдёт точно так же, как любовь к этой старенькой игрушке — потерялась в дальних углах дома, а через пять лет уже не жалко отдать другому соседскому ребёнку. Но нихрена. Ойкава вроде потерялся из поля зрения, как только в университет поступил, но из жизни не уходил и с завидном упорством напоминал о себе. А та игрушка не умела издавать звуки, так, между прочим.       Впрочем, как бы про себя Иваизуми не костерил Тоору, но был благодарен за этот спектр всевозможных эмоций. Не был уверен, что его, такого живучего и спокойного, ещё кто-то сможет настолько сильно растормошить.       — Хаджи-кун, давай к нам, мы уже ужинаем! Что же ты не сказал, что То-чан приезжает к нам? Сейчас ещё ключи искать, его родители же в путешествие уехали!.. — мать запричитала, усаживая сына на стул напротив Ойкавы, который обольстительно улыбался женщине и поддакивал.       Этому То-чану скоро третий десяток, мама, как у тебя язык поворачивается называть так этого засранца? или Кто бы мне это сказал, этот гад ведь мне даже твитил с утра, а о приезде ни слова — возможные варианты ответа, которые невозможны.       — Я был удивлён, что настолько далеко в классе сидишь? Неужели тебе там удобно, Ива-чан? — Ойкава поиграл с чайной ложкой, в которой раньше был то ли йогурт, то ли ещё что (этот мужчина на удивление не умел аккуратно есть что-то вязкое), а затем сладко так хмыкнул и уставился на друга.       Мать заинтересовано остановилась, перестав носиться от одной кастрюли к другой, и возмущённо посмотрела на сына.       — Места решались жеребьёвкой, а затем распределяли по росту и зрению. Мне удобно, спасибо, сенсей, — вложив как можно больше яда в последнее слово, с невозмутимым лицом проговорил Хаджиме. — Лучше бы рассказал, почему шёл в свой дом, а потом оказался в моём. Ты же чётко намеревался сюда не заходить, не так ли?       — В моём доме холодно, пусто и одиноко, да и не могу же я пробираться туда как вор какой-то, — заныл Ойкава, поворачиваясь всем корпусом к женщине и словно прося защиты. Хаджиме был вознаграждён укоризненным взглядом от собственной матери и лицезрением поглаживания мягких каштановых волос нежной рукой женщины. — И я удивлён твоими проблемами с математикой. Что это за непотребство такое? А английский? Что это за произношение? А что с планами на будущее? Что за неопределённость? — Ойкава засыпал вопросами, при этом оставаясь ненормально спокойным, хотя вставить слово Хаджиме не мог.       Позор — это на самом деле когда тебя ругали за вполне реальные вещи, когда тут твои важнейшие отношения в жизни решались, а ты смотришь и хочешь этому человеку… или на этого человека… хотя бы заставить замолчать посредством доставания языка до гланд. Честно, Иваизуми хотел свалить это всё на гормоны, но, как показывала практика, эти чёртовы желания возникали не только из-за гормонов.       — Если бы ты меня не отвлекал весь урок, то я смог бы записать, по какому алгоритму решать новые уравнения. Моё произношение вполне приличное…       — Ты хорошо переводишь, но на английском тебе сложно подобрать слова.       — Я японец. Это нормально. Всё приходит с практикой, к тому же, — Хаджиме не понимал почему, но вот конкретно сейчас нужно было оправдаться. А дальше… его спалила родная мать.       — Хаджи-кун хочет стать хирургом.       Это надо просто видеть. Все эти чёртовы минуты разговора рядом с матерью стоили того, чтобы увидеть это выражение лица. Выражение, словно в мире апокалипсис. Словно Вакатоши вдруг стал обыкновенным парнем. Словно кто-то перепутал киттикэт и вискас. Словно кто-то не знал, кто такая Мадонна.       Хаджиме понял, что чем-то выдал себя, когда ладони Тоору расцепились из замка, а сам он просто подпёр кулаком голову. Будто без опоры упадёт, ха.       Чёрт, Иваизуми хотел бы не знать это днище, когда по мельчайшему сокращению мышц вылавливаешь чужие мысли.       — Что ж, Иваизуми-сан, отпустите Ива-чана со мной, чтобы помочь прибраться? Обещаю, верну в целости и сохранности! — Ойкава стрельнул глазами в сторону женщины, а та растерялась. Они ведь так давно не были с мужем вдвоём, а супруг ещё и устал… отдохнуть от сына им бы не помешало.       — Да хоть до завтра не возвращай, — женщина махнула рукой, соображая, что можно романтического приготовить из тех продуктов, которые у них есть в холодильнике.       Хаджиме оставалось лишь смириться с таким поведением матери и понять (простить в этот список не входит, стоит заметить).       На улице чуть прохладно, уже темно, и дул лёгкий ветерок, пробираясь под ворот рубашки и заставляя затянуть потуже галстук.       В доме Ойкавы всё по-прежнему — ещё бы, ведь старшие из семейства не планировали ремонта и не делали его тем более, — только более пыльно и пусто. Пусть — не только к отсутствию людей, а в целом, — атмосфера у дома такая, словно тут жить никто не хотел. В холодильнике остались долго хранящиеся продукты, благо, хоть мышь не повесилась. Пришлось сбегать через дорогу за готовой едой. Дальше — молчаливое мытьё полов, вытирание пыли с различных поверхностей и попытки запылесосить Ойкаву под оправданием «прости, перепутал».       Словно вернулось всё на лет пять назад.       — Ты врёшь родителям и врёшь мне, — Тоору покачал головой и забрал прямо из рук Иваизуми готовый сэндвич, который тот явно намеревался съесть. Гадина. — Ива-чан обычно никогда не врёт. По крайней мере, просто так, — Ива-чан дождался, пока Тоору откусит, а затем мастерски натренированным движением вытянул кусочек мяса с кружочком томата (первое назло, второе — потому что Ойкава на дух не переносил).       — Я никогда не вру родителям, — с блаженством на лице провозгласил Иваизуми, дожёвывая вкуснейшее мясо. Ойкава цыкнул. — А приукрашивают все.       Иваизуми правда не понимал, что конкретно его выдало. Может быть, мимолётный взгляд, возможно, что улыбка в его глазах, когда он смотрел на Ойкаву — тогда он ещё и не понимал, как не выдал с головой свою влюблённость, — или просто заработала зверская интуиция Тоору.       В такие моменты Иваизуми всегда думал, что Ойкава на самом деле всё знал. Просто знал и принимал как данность, потому что пока не облачились чувства в слова — всё в норме, всё в порядке, можно по-прежнему дружить. Это до чёртиков перед глазами пугало.       — Травматология, — уверенно проговорил Ойкава и как-то печально улыбнулся, будто разочаровался. — Теперь я чувствую себя виноватым.       — Не притворяйся, что у тебя есть совесть. Когда я родился, ты её уже задушил.       — Как грубо! Просто это же из-за… — Ойкава запнулся, в его глазах блеснул отблеск включённой лампы (возможно, это было какое-то глубинное понимание на уровне подсознания), затем он резко продолжил: — Нет, прости. Мне просто обидно, что ты не сказал это мне. В любом случае, я всегда поддержу твоё решение, каким бы оно не было.       Иваизуми резко захотел найти в этом доме какие-нибудь антибиотики при лихорадке и запихнуть в Ойкаву целую горсть.       — Вау…       — Что?       — Это было так по-взрослому, что я теряюсь…       — Естественно, ведь я уже взрослый!       — Ты ведь знаешь, что, заявляя это, становишься в моих глазах всё младше по психическому развитию?       — Я могу обидеться.       — А я знаю, где лежат твои вещи.       — Не посмеешь.       — Почему это?       Иваизуми чувствовал себя так, словно вернулось детство. Все эти догонялки, счастливые улыбки, считалки с целью выяснить, кто первый пойдёт в ванную комнату, и злобный смех (как при захвате мира), потому что знаешь все ходы наперёд. Это были чертовски счастливые часы, когда не хотелось думать, а хотелось придуриваться и веселиться. Затем бухнуться на одну кровать, чтобы отдышаться.       Нет, серьёзно, Ойкаве реально не подходило быть учителем.       — Ух… но, если по-честному, какой реакции ты от меня ожидал? — Тоору повернул голову к Иваизуми, пока тот пялился в белый потолок. Кровать мягкая.       — Что-то типа: «Это всё из-за меня, почему ты делаешь поспешные выводы, мы же всегда мечтали играть в волейбол вместе, Ива-чан!» или подобное, но я готов поспорить, что ты начал это говорить, — Хаджиме устало выдохнул после пародирования писклявого голоса.       — У тебя справочник по медицине, который ты читаешь на переменах. И ты отлично умеешь обрабатывать мелкие раны, хотя, конечно, это не повод, однако… — Ойкава умел в нужный момент проигнорировать ненужные вещи, но остановить собственное самокопание он не мог. — Если это твоё осознанное решение и тебе это нравится, то кто я вообще такой, чтобы тебе мешать.       — Ты Ойкава, — Хаджиме хмыкнул и легонько щёлкнул по лбу мужчину. — Я пошёл в душ, одолжишь свою какую-нибудь футболку?       — Возьми из чемодана.       Ойкава действительно повзрослел в некотором плане — глупо было, если бы так не произошло, это вполне ожидаемо, — но на подколки реагировал так же. С ним было так же легко, при этом сложно, этим Ойкава к себе и притягивал. В любом случае, внешне этот придурок не изменился, что пугало. Он демон какой-то? Изобрёл эликсир молодости?       После душа в доме очень прохладно, так и хотелось запрыгнуть под одеяло. Ночью — обсуждение нынешних старших школ, просмотр видео с матчей и даже национальных, затем какая-то болтовня, переходящая с волейбола на спор, какой марки мячи лучше. Ойкава до него словно дорвался и впитывал каждое слово, не давая даже подумать о подушке и сне. Ведь как можно спать, когда заявляют… да неважно, что именно. Хаджиме точно так же дорвался до Ойкавы, впитывая каждый жест, все оттенки интонаций, голос, изменившиеся вкусы и оставшиеся нетронутыми принципы.       — Ты же нынче капитан команды, да? Как в целом?       — Не плохо и не хорошо; я не тот капитан, о котором бы они могли мечтать — это я сейчас трезво оцениваю, не стоит перебивать меня. Им не хватает того, кто бы их равномерно распределил и, как бы сказать, раскрыл на сто процентов, что ли? Я ощущаю, что они могут больше, но единственное, что я могу, так это построить их и не давать отлынивать от тренировок. Я не тот человек, который может разработать за несколько секунд нужную стратегию, — капитан помотал головой в разные стороны, словно отгоняя все хреновые мысли, которые лезли в голову. — Я доигровщик, не самый худший ас, но не капитан.       — Вот теперь я точно уверен, что мне стоит посетить вашу тренировку! — притворно-восторженно воскликнул Ойкава и поднял руки вверх, но плед, в который они оба успели закутаться, спал с плеч, поэтому холодок заставил нырнуть в тепло обратно.       — Не возлагай на себя слишком большие надежды, Дурокава, — несильный подзатыльник и ойканье. — Мне уже скоро уходить, обрати больше внимания на Яхабу и первогодок.       — Надеюсь, Ирихата-сан меня ещё помнит…       — Тебя забудешь.       С утра — тихая совместная пробежка; они оба не любили разговоры в такое время суток, предпочитая спокойное несбивчивое дыхание. Затем завтрак, переодевание в школьную форму (Отдай мою форму, придурок! и У тебя правда есть специальный учительский костюм?) и неспешный путь до школы. Иваизуми протянул руку прежде, чем Ойкава успел открыть втихаря булочку, на что последний лишь обречённо улыбнулся и отдал шуршащую упаковку.       — Я никогда не видел, как ты их выбрасываешь. Неужели коллекционируешь?       — Прожуй сначала, и нет, я их выбрасываю в мусорку возле школы. И будь осторожен при входе в класс, потому что парни очень… мстительные.       — Слушай, наверное, этим не стоит хвастаться, но я недавно закончил эту же школу и учусь в университете. Я знаю гораздо больше, чем вы, во всех планах.       О, этот засранец не врал. Он демонстративно заставил помыть доску от мыла одноклассника Хаджиме, на следующем уроке перед своим приходом заставил всех мыть пол, а на алгебре пропустил вперёд настоящего учителя, поэтому губка с мелом упала именно на страшного и злого монстра. Он даже знал, что в кабинете литературы у задней парты было двойное дно, где некоторые прятали свои заначки до лучшего или худшего дня. И Иваизуми знал, что ничего ещё даже не начиналось.       Честно говоря, Хаджиме никогда не ощущал себя принадлежащим к какой-либо иерархии в их классе, потому что он был волейболистом. Их клубом заранее все восхищались, за них приходили болеть, они были стабильной командой (чёрт возьми, в кабинетах они проводили гора-а-а-аздо меньше времени, чем в спортивном зале), и единственные друзья — команда. Иваизуми был готов признаться, что не сразу вспомнит имя того или иного человека на их году обучения, хотя всех три раза мешали уже. Нет, он не был выше этой системы или не был особенным, его просто интересовало другое. Но то, что его попытались зажать в углу в раздевалке на физкультуре, показалось смешным абсолютно всем.       Эй, парни, сейчас физкультура, вы пытаетесь запугать капитана волейбольной команды, и это как бы…       — Почему он тебя не наказывает? Ответь-ка, Иваизуми-кун, чем ты приглянулся так новому учителю?       Иваизуми-кун пожал плечами и попытался не засмеяться. Кстати, у них сейчас как раз волейбол…       — Только не говорите, что хотите проучить Ойкаву на уроке, уговорив сыграть против вас, и попытаться заехать ему мячом в нос или что-то такое, — парни как-то замялись, не услышав положительного «сенсей» и заметив неверящую интонацию.       — И ты нам в этом поможешь. Ты же капитан, вот и влепи этому придурку в лицо, чтобы больше внимание девчонок не привлекал.       — Попробуйте пошевелить мозгами и придумать что-то интереснее, чем кнопка на стуле, тогда я подумаю, — Хаджиме рыкнул фразу, и трое одноклассников сразу рассосались в общей толпе.       На самом деле, съездить мячом по морде Ойкавы — мечта детства Иваизуми (чёрт возьми, Дерьмокава это заслужил), но сейчас он не в том возрасте, чтобы делать нечто подобное. Да и вправлять сломанный нос тому, кто слишком печётся о своей внешности — не лучшая идея. Зачем устраивать травмы специально, если они получались случайно на каждой подаче практически?       Ойкава даже не подумал выйти на площадку, когда его пригласили, сославшись на старость и травму колена, зато с радостью порассуждал с их физруком на тему, кто как себя ведёт и кого обычно пытаются забить мячами в вышибалах. Иваизуми лишний раз убедился, что в его классе никто реально даже подачу принять не мог, поэтому, в принципе, нежелание Ойкавы можно было понять.       (Успокойте кто-нибудь Иваизуми и скажите, что Тоору не пялился на него весь урок, потому что это казалось реально странным и слишком пугающим.)       — Вообще, разве я не должен жаловаться, что ты меня загонял? Типа надо мной издевается учитель и всякое такое? — Иваизуми радостно втянул запах агедаши тофу из своего бенто, от которого слюна начала выделяться ещё активнее.       — Это я должен жаловаться, что мой класс не принимает меня как учителя и пытается меня выжить из родной школы. Кстати, почему в моём обеде овощи?       — Там есть и мясо. Если ты будешь питаться одним своим молочным хлебом…       — Намёк понят. Он был таким тонким, учитывая направление твоего взгляда, что даже сквозь дверной проём бы не пролез.       — Приятного аппетита, — Хаджиме прервал перепалку, Ойкава повторил ритуальную фразу за ним, а еда наконец начала заполнять бездонные желудки.       Перемена была долгой, за закрытыми дверьми — шумно, в кабинете — душно и даже слегка подозрительно тихо.       — Что это было за заявление про кнопку в раздевалке? — Ойкава нагло утянул из чужой коробочки кусочек тофу, на что Иваизуми стянул варёное мясо. — Я практически обиделся.       — Не волнуйся, я не настолько жестокий и глупый, чтобы метить тебе в лицо, — Хаджиме отрицательно помахал палочками, когда ему переложили ещё один кусочек мяса.       — А ещё с прицелом у тебя не айс.       — От раза к разу, — Иваизуми закрыл коробку и резко повернулся к встрепенувшемуся Тоору: — Подожди, так ты из-за этого не пошёл на площадку?       — Очень смешно, я практически поверил. Ваш физрук всё ещё помнит меня и был рад поболтать о том, как сложилась моя жизнь после выпуска. Плюс я узнал, кого в классе у вас гнобят, — учитель фыркнул и поправил чёлку. — Неужели у тебя совсем нет близких друзей? Ты всегда слишком одиноким выглядишь.       Хаджиме только что увидел, как выглядел его мозг — настолько глаза глубоко закатились.       — Если ты это серьёзно, то я пошёл искать стену покрепче, чтобы стукнуть твоё лицо об неё.       — Фу, какая грубость. Я же о тебе забочусь!       — Фу, какая пошлость! Я же капитан волейбольного клуба, зачем мне ещё кто-то! — Иваизуми передразнил друга и забрал пустую коробку из рук, чтобы потом помыть. А то ведь этот забудет, потом не отдаст, коробка заплесневеет от остатков соуса и крошек еды. Знаем, проходили.       — Зря ты так. Связи очень важны…       Иваизуми очень хотел просто заткнуть уши, чтобы не слышать мелодичного голоса. Слишком мелодичного — сквозь фальшь прокрадывались нотки беспокойства, горделивости и даже самодовольство, но это уже в мимике. Ойкава был как сборник разных оттенков эмоций, который было интересно читать.       Осталось только тряхнуть головой, чтобы все ненужные мысли куда-нибудь делись, забившись в дальние углы подсознания.       — Мизогучи и Ирихата-сан обычно самому мне доверяют договоры о товарищеских матчах и план тренировок, но меня не покидает чувство, что по поводу тебя я должен спросить у них, — Иваизуми задумчиво посмотрел на поперхнувшегося Ойкаву, у которого сок чуть ли не из носа пошёл.       — Эй, я уверен, что я оставил у них самые лучшие воспоминания! В конце концов, при мне мы даже на национальные выходили! — Ойкава возмущённо засопел, поперхнулся, закашлялся, и весь пафос как рукой смело. Иваизуми лишь похлопал по спине друга, примерно представляя, какие воспоминания Ойкава мог после себя оставить. Возможно, да, как капитан он был хорош. Но явно не как личность.       У них снова был английский, и в этот раз Ойкава-сенсей их не мучил, приказав просто прочесть по строчкам тот текст, который у них был на руках в учебнике или что-то вроде того (хотя ученики, кажется, были против даже такого метода обучения). Честно говоря, Хаджиме умудрился задремать прямо за учительским столом — сказывалась ночь без сна и убаюкивающий голос Тоору. Последний мастерски закрыл его своим телом перед остальным классом, встав впереди стола и присев на самый краешек в качестве опоры.       Здоровый сон очень важен.       Хаджиме заметил в полудрёме, что никто не пытался подстроить глупейшую каверзу, вроде мела, обмазанного клеем, или сломанного стула, также никто не был особенно недовольным или выглядевшим завистливым, что успокаивало. Или они просто заметили усталый вид Ойкавы. Пусть последний и светился каким-то мягким светом изнутри, круги под глазами, кажется, перебивали всю эту хорошую атмосферу вокруг.       После урока Ойкава с умным видом поправил очки на съехавшей переносице, затем поднял лицо, ожидая лучи славы, словно подставляясь солнцу:       — Спасибо, — пробормотал Хаджиме, потому что от него именно это явно ждали.       — Вот видишь, Ива-чан, даже от меня есть польза, — учитель поправил на себе жилет и уже с большим раздражением произнёс: — Как же бесит этот наряд. Хочу ходить в спортивной форме, я так к ней привык… — он привычно подставил руки, чтобы Хаджиме поставил на них портфель и наконец нашёл ключи от спортивного зала, которые забрал ещё после последнего урока, проведённого там.       — Не жалуйся.       Возле зала их неожиданно подловил Ирихата-сан, у которого сердце, похоже, было готово остановиться от шока. Или, возможно, Ойкава действительно напоследок оставил после себя не самые приятные воспоминания. (Уже немолодого тренера больше удивила степень близости своего когда-то ученика и нынешнего подопечного — он не сильно обращал внимание на детали, вроде слишком малого расстояния между ними и отсутствие дискомфорта, лёгкий тактильный контакт, — потому что это была атмосфера возле них, словно они считают себя частью своего личного пространства.)       — Ирихата-сан, давно не виделись! — на словах Ойкавы лицо старика невообразимо скривилось, словно он попытался съесть весь лимон вместе с цедрой. — Что у вас за лицо!       — Так вот почему весь женский состав учительской вдруг стал таким взбалмошным!.. — посокрушался тренер. — И что же ты тут делаешь спустя столько лет после выпуска?       — Ива-чан, меня обижают! — Ойкава слезливо обратился к другу (весьма наигранно, кстати), на что тот только закатил глаза от раздражения.       — Ирихата-сан, Вас же наверняка предупреждали, — Иваизуми намекал, что без осведомления тренера волейбольной команды не случилось бы всего этого спектакля, — поэтому, пожалуйста, не стоит играть с Ойкавой, потому что он по-прежнему такой же придурок. Пусть потренируется с нами, если так шило в пятой точке скрутило.       — Я до сих пор не понимаю, что тебе тут надо, — тренер посмотрел пристально на Ойкаву, пытаясь заранее предугадать пакость, — потому что никого не осталось с твоего выпуска, но меня очень настойчиво уговаривал мой друг, поэтому… — Ирихата махнул рукой, мол, с этим всё равно ничего не сделаешь. — К тому же за тебя заступился Иваизуми-кун. Кстати, он под твоей ответственностью, — обратился тренер уже к капитану, на что тот только серьёзно кивнул.       Ойкава решил не обращать внимания на мелочи, вроде несправедливого оскорбления, и предвкушающе хрустнул шеей. В раздевалке клуба всё ещё хранились некоторые фотографии и трофеи с национальных, когда Ойкава был капитаном, и он справедливо подумал, уж не Ива-чан следил за порядком здесь, потому что было слишком чисто и так вызывало ностальгию, что можно возле каждого предмета зависнуть на пару секунд.       — Кстати, Ива-чан, получается, ты всё ещё не перерос меня, да? Какая радость! — Ойкава практически издевательски хлопнул друга по плечу, но вовремя понял, что задел реально болевую точку.       — Ещё несколько миллиметров… Да и иди ты в задницу! Я ещё расту!       — Увы, я настолько стар, что расти скоро буду только к полу, поэтому у тебя есть все шансы, не расстраивайся!       Иваизуми поморщился и чуть передёрнулся от отвращения — у Ойкавы был величайший дар делать ещё хреновее своей интонацией, когда пытался утешить, что реально выбешивало. Пять с лишним сантиметров разницы — а самооценка уже где-то у плинтуса затаилась.       Иваизуми уже говорил, что восхищается Ойкавой как волейболистом? Он, чёрт возьми, скажет это ещё тысячу раз, потому что Ойкава на площадке — нечто невероятное и не поддающееся восприятию. Он был настоящим капитаном и расположил к себе всех за считанные минуты, даже не вызвав вопросов, какого чёрта происходит. Это был тот природный талант и жуткая интуиция, из-за которой Тоору следовало бояться, и Иваизуми ощущал это своим восприятием — его боялись не только по ту сторону сетки, но и по эту, где он играл.       Иваизуми без вопросов уступил пост главного на тренировку, потому что опыт Ойкавы был огромен, и он сразу определил, что стоило бы поменять Яхабе в своей стойке, потому что иначе его колени и кисти рано или поздно просто раскрошатся. Ойкава так же пробовал к Кьётани, но тот только огрызнулся, а потом вовсе попытался реально укусить за руку, когда Ойкава попытался поправить позу при растяжке.       — Ну точно Пёсик. Бешеный пёс-чан, а? Тебе идёт.       Бешеный пёс сначала попытался рыкнуть, но потом как-то затравленно посмотрел на Ойкаву и сразу же отскочил на метр.       — Монстр какой-то, — пробормотал второгодка, отвернувшись.       Ойкава, как и обещал, действительно уделял внимание второгодкам и первогодкам, осознавая, что у главных в этой команде шансов реальных исправить положение нет, скорее притираясь.       — Ива-чан, меня обижают! — Ойкава проныл и попытался напроситься на утешение, но получил только мячом по затылку. Вся команда разом как-то притихла, ожидая более бурной реакции на дурацкое сокращение.       — Делай то, что должен, Дерьмокава.       Такой ответ вызвал искренне восхищение у младших, укрепляя позицию капитана за Иваизуми-саном в их головах, но у Матсукавы и Ханамаки только вызвало нездоровый блеск в глазах. О, капитан знал этот блеск. Ничего хорошего бесы в глазах этих двоих не сулили.       А на игре — волшебно. Иваизуми так давно не играл с Ойкавой, однако осознать, что уровень последнего настолько вырос не только как связующего, но и просто игрока, капитана, стратега, словно все инстинкты были нечеловеческими — удовольствие. Хаджиме осознавал, что едва ли поспевал за Ойкавой и навряд ли вместе с последним Иваизуми мог раскрыть как ас связующего (ещё бы, о чём вообще говорить), хотя всё же… Наслаждение было неподдельным — пасы не были настолько точными, что бесит, это была та сыгранность, которая у них была с самого детства Хаджиме, этого не доставало им обоим.       Это заставляло улыбаться.       Ведь, в конце концов, это — тренировка, это не матч, они играли в своё удовольствие.       Кажется, он заставил своим поведением плакать Яхабу.       Ойкаву пришлось насильно не пускать на подачи, потому что матч мог просто закончиться даже без единого перекидывания мяча через сетку, что становилось совсем смешно.       — Так это и есть наш новый учитель?.. Что он вообще в учительской делает? Ему самое то сменить Мизогучи на посту, — Маттсун поёжился и отнял воду у обессиленного Иваизуми.       — Не говори так, а то по закону жанра Мизогучи будет стоять сзади. Ха… Ну как, понравился сюрприз? — Хаджиме усмехнулся и отнял бутылку обратно, допивая последние капли воды.       — Он пугает. Не понимаю, как ты так близко можешь общаться с этим человеком. Ощущение, что, только взглянув на мой мизинец, он может рассказать, где я налажал по жизни с годовалого возраста, — Ханамаки впился в волосы ладонью, пытаясь хоть как-то охладить кожу головы. — Такого ада не было даже перед отборочными.       — Насколько я помню, он был капитаном, когда я только в среднюю перевёлся. И тогда у меня вопрос: с чего это вы такие сыгранные? — Матсукава с таким же беспристрастным лицом спросил, наклонившись чуть вперёд, и заглянул в глаза своему капитану, словно ища ответ, с какого хера Хаджиме так ожил.       — Да-да, я видел, как вы своим поведением на площадке заставили плакать Яхабу; он начал убиваться из-за того, что никогда не был хорошим связующим. Вы вообще себя со стороны видели? Ойкава только взглянет, а ты уже бежишь туда, откуда надо атаковать, словно знаешь все его жесты. Парень, ты нас пугаешь, я не помню у тебя такую высоту съёма.       — Чёрт, я уверен, если бы ты так играл на отборочных, мы бы не продули Карасуно!       Они зажали его с двух сторон, пытаясь вытрясти информацию или смутить, но добились только вытрясывания души наружу.       Было уже восемь, Иваизуми не выспался (почему Ойкава всё ещё на ногах и так спокойно дышал?) и правда очень-очень устал. Желание отвечать на вопросы совершенно не возникало.       Он каким-то чудом отвязался от назойливых друзей, которые, Хаджиме был уверен, ещё даже не начинали основную атаку, под пристальным взглядом Ойкавы, который вообще не собирался покидать площадку. Белая повязка на правом колене каким-то немым упрёком была в сторону Иваизуми, и эта картина, когда вокруг никого нет, а Ойкава пугающе сосредоточен — всё вызывало чувство дежа вю из детства, когда Иваизуми зачем-то приходил забрать Ойкаву с тренировок.       — Эй, Дурокава, пошли домой, — Хаджиме несильно кинул мяч из уже собранной корзины, которую пора загонять в инвентарную. — Сам сворачивай сетку.       Тоору ломано улыбнулся, вздохнул поглубже и кивнул.