В состоянье плена.

      — Юнги, я соскучился, — Чимин запрыгивает на спину старшего, обхватывая того ногами за талию и руками за шею. Он держится крепко и прижимается очень плотно, а ещё зарывается носом в тёмно-серые волосы альфы и целует того в затылок. Мин от такой нежности не раздражается, он млеет. С тех пор, как ушёл из клуба, они стали видеться только дома, и то не всегда — Пак-то в ночную работает, а Юнги пропадает с утра и до вечера.       — Я тоже скучаю. Поэтому заберу тебя сегодня домой, — мужчина подмечает столик в «гримерке» их клуба, к нему и направляется. Признаться стыдно, но он так устал, что долго омегу держать на спине не может. Рыжий и сам всё понимает, потому без слов отпускает чужую шею, усаживаясь на деревянную столешницу.       На этом мучения старшего, однако, не заканчиваются. На Чимине сейчас белоснежная полупрозрачная рубашка, она свободная, но там, где соприкасается с телом, очерчивает каждый изгиб. Юнги смотрит завороженно на вырез — там видны ключицы, но, сглотнув, невольно переводит взгляд ниже, где ткань лишь едва касается сосков.       Пак всё видит, Пак чувствует, он ощущает любимый запах. Он обожает это — чувство надобности, ему нравится, что его альфа в нём нуждается до сих пор, хотя, по правде, всё, чем они занимаются в свободное время — секс или совместный сон.       Чимин призывно разводит ноги, а, когда Юнги тормозит, притягивает того за талию и обхватывает за бёдра. Мин тут же припадает губами к нежной коже — с шеи омеги совсем недавно сошла его «метка», и теперь у альфы при одном только виде младшего появляется маниакальное желание оставить новую, но он держит себя в руках — хорошего понемногу, как говорится.       Рыжий ловит губы старшего своими, он целует мягко и нежно — это то, чему Юнги не перестаёт удивляться: сейчас любовник не выглядит невинным ну совсем, он уже настроился на работу, у него глаза блестят, и запах сладкий, карамельный, бьёт по сознанию. А ещё Мин, притягивая младшего к себе за ягодицы, явственно чувствует возбуждение. Но поцелуй по-прежнему нежный.       — Мне пора, — слышать свой псевдоним за дверьми и прикусывать губу альфы, поднимая руки того себе на талию и спрыгивая со столешницы — непросто; особенно, когда так хочется задержаться, когда пообещали забрать. Однако, омега только лишь ещё несколько секунд жмётся к старшему, крепко того обнимая, а затем всё же уходит, пообещав, что продолжение обязательно будет.       Юнги выходит следом, разве что направляется он в зал, где без труда пропихивается к самой сцене: теперь он не работает здесь (хотя проходит всё равно бесплатно) и может беззастенчиво пялиться, заодно отгоняя тех, кто смеет руки тянуть к кому не следует.       Другое дело, что, по правде, Мин забывает обо всём, когда видит Чимина: тот двигается чувственно, раскачивает бёдрами в такт музыки, обводит кончиками пальцев накаченные руки, едва ощутимо касается груди и спускается к талии; не сводя взгляда с Юнги, снимает ремень.       Мягкие шаги босыми ногами по сцене, теперь танцовщик обводит взглядом, кажется, всех и каждого, но вновь останавливается именно напротив Мина, и, закинув тому ремень за шею, притягивает ближе к себе — они почти соприкасаются губами, отчего зрители утихают, завороженно следя за происходящим. Пак отстраняется и ухмыляется едва заметно, а Юнги облизывает пересохшие, прочувствовавшие тепло чужого дыхания губы.       Музыка затихает и сменяется. Теперь движения порывистые, а клубная одежда стремительно разлетается в стороны. Теперь этот жар, эту духоту помещения ощущает не только Юнги, и это так раздражает.

***

      Чонгук видел, как «убрали» того, кто его подобрал: на его глазах альфу связали, одели на голову мешок и битами забили до полусмерти — мужчина буквально сам превратился в мешок, наполненный раздробленными костями и отбитыми органами. Затем его увезли, и Гук даже спрашивать не стал, куда. На самом деле, он словно язык проглотил, и максимум, на что был способен — стараться сохранять спокойствие, что получалось, видимо, не очень хорошо.       — Не обмочился хоть? — мужчина, с которым Гук разговаривал два дня назад, привёл его сюда и всё время наблюдал за новеньким, а теперь лишь усмехается: напугать — напугал, теперь нужно поощрение.       «Главное — не сорвись. Старайся не показывать страх, но и со своей крутизной не переусердствуй, ок? Ты не должен показывать, что представляешь опасность для других»       Чонгук в приоритет мыслей, крутящихся в голове, поставил слова Юнги-хёна. Старший в поддержке, конечно, плох, но стимул поставил хороший: «ты или они, третьего не дано». Парню приходится взять себя в руки, потому что, что бы ни произошло, он любит жизнь и он хочет жить. Ради этого, если понадобится, пойдёт по головам.       «Прояви немного искренности — так к тебе будет больше доверия»       — Я не привык к такому.       — Придётся привыкать. Ты займёшь это место, — мужчина кивает головой в сторону стола, из-за которого вытащили его «предшественника». Чонгук сглатывает разочарованный стон и кивает.

***

      Времени прошло не слишком много, и не то, чтобы альфа стал привыкать — он смирился. Это ему советовал сделать бывший друг, а также ласковый — что сейчас, стоит отметить, в приоритете — Пак Чимин, и ещё Ким Намджун — тот, кого Юнги подтянул в помощь младшему. Как раз этот замкнутый хён, кстати, и указал Гуку, как ему следует распорядиться «первоначальным капиталом», который ему выдали, а также кого нанять и что подправить в организации работы клуба, где он оказался, волей-неволей, за главного.       Юнги, посетивший сомнительное заведение пару раз, констатировал: «некачественная дурь за те же деньги» — с этим уже возникли проблемы. В конце-концов, сколько бы ни боролся за жизнь Чонгук, что бы ни успел натворить, да и Юнги какую бы роль ни играл — в первую очередь они полицейские: само осознание, что у них под носом торгуют наркотиками и они ничего не могут с этим сделать, не даёт покоя. Проблему решил Чимин, который выразился так: «зато, когда придёт время, будете знать, кого сажать» — это послужило утешением беспокойным сердцам.       Новой проблемой стала очередная проверка: мужчина, тот, который дал ему место, Сон Джи У — отныне, стал отправлять к Чонгуку «новобранцев». Как бы парень ни пытался объяснить новеньким, что они должны делать, многих приходилось убирать — теперь хотя бы не своими руками. Благо — Гук не знает, кого ему благодарить — всё обошлось малой кровью, и вскоре «смертную казнь» удалось заменить довольно жёсткими, но продуктивными наказаниями. Разнообразными, на какие только хватает фантазии, но это мелочи, пустое.       Чонгука хвалят. Он давится этими похвалами — вполне очевидно.       Нет, он больше не запирается в туалете, более того — даже мало-помалу начал забывать те кровавые моменты, которые, казалось бы, крепко так отпечатались в сознании уже не подростка, но ещё не мужчины. Теперь начало пугать безразличие: да, прошло уже два месяца, и да, он собрал немало информации («боссу», правда, передавал не всю — так Юнги приказал), но это ничего не меняет. Гук становится черствее за столь короткое время.       Как бы не друзья, но напарники, а правильнее — самонаречённые спасители, подбадривают, кто как может.       «Зато шансов выжить больше» — твердит голос Юнги.       «Это всё временно, всё наладится» — Чимин навещает младшего вместе с альфой, поэтому теперь тоже в курсе всего.       «Бывает» — по крайней мере, на фоне Намджун-хёна Юнги кажется действительно славным человеком.       А всё самое весёлое, тем временем, только начинается.