I. Анна: я ждала...

По заведенному негласному обыкновению последних месяцев, за завтраком в доме Мироновых было тихо. Неожиданно тишину прервала Прасковья, чуть громче обычного принесшая письмо Виктору Ивановичу. Миронов быстро вскрыл конверт и молча прочел письмецо. И все бы ничего, если бы он не прочел его дважды, приподнимая при том в удивлении левую бровь. Анна такого изменения в лице родителя не заметила. Мария же Тимофеевна даже замерла от удивления. Она так отвыкла от каких-либо проявлений эмоций в их доме, что рада была уже одному тому, что так вот подействовало неожиданное известие на мужа. - Витя, что случилось? От кого письмо?? – нетерпеливо спросила она. - Пишет Петр, Маша. Думаю, вы обе будете рады слышать, что твой дядюшка, Анна, вновь возвращается в наш тихий городок. Он пишет, что у него есть приятный сюрприз для нашего семейства. - Какой еще сюрприз? Я уже начинаю пугаться, думая о его сюрпризах, - несколько нервно произнесла Миронова-старшая. Но и в ее голосе послышалось облегчение и даже надежда. Облегчение объяснялось тем, что она всегда знала, что именно дядя всегда мог найти общий язык с ее дочерью. А надежда родилась из первого чувства. Мария Тимофеевна очень надеялась, что Петр Иванович каким угодно способом оживит Анну, вернет ей хотя бы намек на прежний блеск лучистых голубых глаз. - Аннушка, ты ведь рада, что дядюшка приезжает? – излишне оживленно произнесла Мария Тимофеевна. - Да, мама, - спокойно и так уже привычно ответила Анна. Затем, положив салфетку на стол, она, как обычно, тихо встала и, кивнув родителям, ушла к себе. - Витя, что делать? Я не могу так больше! Что бы я не спросила, что бы я ей не предложила, она на все отвечает одно: «Да, мама». Она все время соглашается, не спорит, не перечит. Но ведь она не живет. Ты же видишь это? Это ведь не она!!!! Наша Анна была непокорна, была любознательна, она все время где-то пропадала. Ни одно расследование в Затонске не обходилось без ее участия!!! – в отчаянии тихо вскричала Мария Тимофеевна. - Маша, тебе же всегда хотелось, чтобы она стала спокойнее и начала соглашаться с тобой. - Но я не хотела, чтобы в ней угасла ее жизнь. ЕЕ. Понимаешь? А теперь она не живет. Она ходит, спит, ест. Иногда даже разговаривает с нами. Но она НЕ ЖИВЕТ! - Маша, ты же прекрасно понимаешь то, о чем она не говорит? – тихо спросил Виктор Иванович. В их доме молчали на эту тему. После возвращения Анны домой никто не поднимал этот вопрос. Не спрашивали девушку что с ней произошло тогда, когда пропал Штольман. Виктор Иванович навел справки у Трегубова, узнал все, что касалось именно их дочери. Но главное они с женой знали и так – Анна любит Штольмана. Любит всем сердцем, всей душой. И не будет в ее глазах той радости, той жажды жизни что была раньше пока Яков Платонович не вернется. Чета Мироновых даже не хотели думать о том, что будет, если вдруг придет известие о гибели Якова Штольмана. Каждый из них понимал – это убьет их дочь. И если сейчас ее состояние можно было назвать лихорадочным сном, то подобное известие станет моментальным толчком ее в пропасть. Как-то негласно, родители девушки согласились и сжились с той мыслью, что если Штольман вернется, они согласятся на их союз. Не попросит он ее руки – пусть как раньше вместе что-то расследуют. Лишь бы он опять оказался рядом. Мария Тимофеевна была женщина хоть и эмоциональная и вспыльчивая, но, меж тем, далеко не глупая. А потому она прекрасно видела те незначительные изменения в дочери. Она видела, что Анна ее повзрослела, что фигура ее и манеры приобрели те самые плавные очертания, свойственные молодым девушкам, познавшим близость любимого мужчины. Она не говорила о том ни с дочерью, ни с мужем. Не упрекала, не кричала. Не думала о возможном позоре при замужестве. Она просто знала, что слезы и крики ничего не изменят, а позора не будет. Почему? – спросите вы. Мария Тимофеевна знала, что дочь ее не согласится выйти ни за кого, кроме Штольмана. Как когда-то она сама внутренне знала, что станет женой только Виктора Миронова, так и ее дочь станет только женой Штольмана. А потому она просто смирилась. Мария Тимофеевна не стала лучше или хуже относиться к господину надворному советнику. Она просто тихо ждала известий о нем или, что было бы гораздо лучше, его приезда. Она ведь мать. А мать всегда будет горой стоять за своего ребенка. Каким бы не стал выбор дочери – лишь бы жизнь вернулась в любимые лучистые глаза. Лишь бы лицо ее озарила вновь улыбка. Лишь бы зазвучал звонкий мелодичный голосок в доме. И если для этого должен вернуться Штольман – что ж, милости просим. Только уже возвращайтесь, Яков Платонович.