Через... к звёздам

      Набившее оскомину омерзительное лилово-серое небо, пыль под ногами, которая тут же поднялась вверх густым облаком и вскоре скрипела на зубах и забивала нос. Икиру пожалел, что маску нельзя надевать до окончания длинного церемониала приветствия. Ему чопорно кланялся абориген в узких штанах и ремнях, перетягивающих торс. Блестели сквозь налёт пыли начищенные пряжки и кольца, на смуглые плечи с белыми полосками ритуальных шрамов опускался жёсткий хвост, собранный на макушке. Остальная часть головы была бритой и на ней виднелась татуировка. Икиру знал, что она означает: перед ним стоял пятый помощник третьего надзирателя второй когорты. Не самый высокий чин и по положению ниже его, потому и вытянулся в струну, не смея поднять глаз — их и не видно сквозь прорези маски. Ладно, пора заканчивать этот фарс, именуемый здесь этикетом встречи.       По щелчку пальцев встречающего, к ним подкатила колесница, в которую запряжены были два аборигена. Привычная картина для У-Каа-Синн, и теперь важно не показать, как противно пользоваться такими тягловыми «животными». Удар кнута подстегнул аборигенов, и те налегли на упряжь, поднатужились и стронули колесницу с места. Икиру хорошо помнил, как врезаются ремни в тело, как пот заливает глаза, а на спину обрушивается удар за ударом.       Хвала всем, ехать нужно недалеко, некогда будет «наслаждаться» поездкой. Руки жгла проклятая шкатулка, хотелось уже поскорее отдать послание адресату и назад, в свободный Космос!       Ненавистные башни У-Каа-Синна надвигались, давя своей древней мощью. Не широкие, сложенные из плотно пригнанных камней, они смотрели узкими щелями окон на тех, кто осмелился нарушить их покой. Икиру видел, что рядом с башней Тааххи появилась новая, а чуть дальше шло строительство ещё одной. Он знал, как их строят, наверное, на всю жизнь запомнился запах молока, выливаемого на землю: жесткая почва размягчалась и её скребли, пока не убирали всё, что можно, а потом наливали новую порцию. И так раз за разом, пока молоко не переставало впитываться. Помнил боль от ремней, впившихся в тело, когда он налегал на них, пытаясь вместе с другими сдвинуть неподъёмные камни для основания башни. В других мирах строительство давно ведётся с помощью механизмов, а тут всё, как завещала жестокая Богиня Смерти. Помнил голодные спазмы, когда заливал в смесь песка и извести кислое молоко, и удары кнутом, если не удавалось незаметно урвать глоток. Икиру глянул на руки — с них давно сошли язвы от раствора, но память тела хранила боль, которую не удавалось утишить* даже чистой водой.       Колесница остановилась у ржавой решётчатой колонны, внутри неё двигалась платформа, заменяющая лифт. Икиру ступил на доски, ухватился за свисавший сверху ремень и замер, ожидая, когда невольник наляжет на упор, раскручивая механизм подъёмника. Медленно, скрипя всеми сочленениями, потянулся лифт наверх, до третьего этажа, где находился вход в башню. Икиру смотрел на проплывающие мимо ржавые прутья и ждал, когда напротив окажется черный провал распахнутых дверей. Первое время он удивлялся тому, что металл на У-Каа-Синне всегда ржавый, а потом понял, что всё дело в разъедающей влаге, которой наполнен воздух планеты. И двери здесь никогда не закрывались — их вообще не было! И то сказать, кому придёт в голову навещать друг друга? Здесь не принято было наносить визиты: дом Мастеров закрытая территория для всех посторонних. Под ногами качнулась платформа, и Икиру переступил с ноги на ногу, краем взгляда захватив плоский камень слева от башни. Алтарь в честь Богини Смерти никогда не пустовал: там или лежала жертва, или то, что от неё осталось. На У-Каа-Синне процветало рабство, и невольников свозили сюда со всего обозримого космоса. Век их был недолог, редко кто доживал до конца года, да и таких, как Икиру здесь было немало, и не все покидали планету, искупив вину.       Лифт, наконец, достиг провала, и Икиру шагнул внутрь, привычно пытаясь задержать дыхание. Сколько раз он буквально вползал сюда, оставляя после себя кровавый след. Икиру был личной игрушкой Тааххи и знал в этой башне каждый поворот, каждый камень. Внизу, на самом первом этаже жили сторожевые ящеры, первая препона на пути непрошенных гостей. Когда-то, сотни лет назад, когда аборигены с упоением мучили друг друга во славу Богини, это было действенным заслоном. Ящеров запускали в основание башни на стадии строительства и оставляли там навсегда. Там они жили, размножались и умирали, сильнейшие всегда пожирали слабых, и количество ящеров почти не менялось. Над этим этажом находился второй, «чёрный», где находились рабы, карцер и комната пыток. И хоть последняя пугала до ужаса, всё же Икиру был готов на всё, чтобы не попасть в карцер: маленькая комната, где можно было только стоять или сидеть на корточках, отличалась дырой в полу, прямо к ящерам на обед. Икиру провёл в карцере недолго, но запомнил на всю жизнь. Сколько у него таких жутких воспоминаний скопилось за проклятый год? Не сосчитать! А вот и одно из них: станок, куда его ставили на четвереньках, закрепив руки и ноги. Что было потом… Икиру медленно вздохнул, радуясь, что на лице надета маска — будет время успокоиться. А вот и хозяин башни, ничуть не изменился за десять лет, всё те же мощные руки, крепкое тело, ледяной взгляд. И словно та же маска — Икиру ни разу не видел лица Тааххи: без масок на У-Каа-Синне ходили только рабы. Круглый зал, где хозяин башни проводил почти всё время, кроме того, что тратил на игры с рабами и с ним, Икиру. Сейчас в станке стояла новая игрушка — белокожий уроженец одного из Центральных миров.       Икиру совершил медленный церемониальный поклон: по местной табели рангов, уже он был ниже по положению хозяина башни. И замер, ожидая позволения выпрямиться. Но Тааххи не торопился, наслаждаясь видом склонённой фигуры чужака. Наконец, прозвучало формальное приглашение сесть, и Икиру направился на коврик, постеленный возле противоположной входу стены. Опустился на колени, сложив руки ладонями вверх, показывая свою безобидность хозяину башни. — Дороги Космоса далеки и запутаны, — проговорил Тааххи, усаживаясь в массивное кресло. Икиру знал, какое оно тяжёлое, почти не сдвинуть с места, хотя иногда, во время игры ему это удавалось, особенно когда боль была почти невыносимой. — Да, неисповедимы пути Богов, что водят по ним звёздных путешественников. — Я рад, что ты приехал, игрушка. Ты оставил приятные воспоминания о себе. Жаль, что Богиня не возлюбила тебя и не потребовала жертвенной крови и плоти.       Икиру похолодел: оказывается, тогда он уцелел чудом — если бы Тааххи показалось, Смерть требует в жертву заложника мести Матери Рода, он навечно остался бы здесь, на У-Каа-Синне. Икиру стиснул зубы, сдерживая крик ярости и гнева. — Ты привёз послание… — не дождался ответа Тааххи. — Да, — Икиру шевельнул шкатулкой, ожидая, того, кто заберёт её и передаст Тааххи.       Щёлкнули крепления станка, и невольник поковылял к Икиру, едва переставляя затёкшие конечности. О! Икиру хорошо помнил, как их ломило после бесконечного стояния на четвереньках. Скрипнули потолочные доски: на четвёртом этаже жили женщины и дети. Жён приводили туда сразу после свадьбы и закрывали навсегда, пока не умрут. Муж поднимался наверх, чтобы возлечь с одной из них или для того, чтобы засвидетельствовать рождение ребёнка. Сколько жён у Тааххи, Икиру не знал, зато количество детей с прошлого раза увеличилось — это можно было понять, пересчитав зарубки на ремнях, опоясывающих торс. В прошлый раз у Таахи было пятеро детей, после отлёта Икиру с У-Каа-Синны, у него появилось ещё двенадцать, и… четверо уже принесено в жертву Богине, а двое отправлены на обучение мастерству палача. Может, кому-нибудь из них и строится та башня? Впрочем, Икиру было плевать на семейную жизнь Тааххи, больше всего он хотел отдать послание и улететь с У-Каа-Синны. Невольник дополз до Икиру и теперь стоял на коленях, подставив руки в ожидании шкатулки. Чуть покачнулся, почувствовав тяжесть, и пополз к Тааххи, держа послание на вытянутых руках. Икиру бесстрастно смотрел на исполосованную спину невольника и радовался только тому, что его год уже позади. Единственное, что облегчало его положение на У-Каа-Синне, так это жёсткое табу на сексуальные отношения между мужчинами: если бы его вдобавок к жестоким играм ещё и насиловали, он мог не пережить то время.       Тааххи небрежно откинул крышку, достал инфокристалл, проверил его невредимость на сканере и небрежно кивнул Икиру. — Послание невредимо.       Он взял со стола небольшой мешочек и кинул его невольнику. Икиру пришлось ждать, пока тот подползёт обратно к нему, неся в зубах плату за доставку. — Передай Матери Роя, что я доволен курьером. — Почту за честь, — склонил голову Икиру. — И скажи, что я больше не нуждаюсь в услугах Роя.       А вот это было плохо, очень и очень плохо. Потеря такого важного клиента обязательно скажется на его репутации, и как ещё посмотрит на всё это Мать Роя? Она и так недовольна тем, что Икиру научился справляться со скроллой. Тех, кто не умел этого делать, зачисляли в личную Гвардию правительницы, и страшная слава шла о них. Авакуни, пребывавшие постоянно в состоянии скроллы, отличались звериной жестокостью в сочетании с безграничной преданностью Матери Роя. Правда, жили они недолго, буквально сгорая от раздиравшего их жуткого состояния. Старшая Мать тоже будет недовольна, так недолго и понижения в статусе дождаться, и тогда прощай завершение испытания зрелости и разрешение на брак с женщиной! Однако тут от Икиру ничего не зависит: его дело доставить дурные вести, а оценку им дадут другие. — И прими этот небольшой подарок, игрушка, — Тааххи поманил пальцем невольника, — я собирался возложить его на алтарь Богини, но она пожелала иначе.       Белокожий невольник подполз к Икиру, прижался к его ногам, и капитан коснулся его спутанных волос, принимая дар. Хорошо ещё, что благодарить за отвергнутого Богиней не нужно — отдать только низкий поклон. И Икиру попятился к выходу: поворачиваться спиной к хозяину дома — грубейшее нарушение этикета, за такое опять можно попасть в статус заложника мести. Но вот уже порог, уже под ногами доски лифта, уже скрип канатов…       Теперь поклониться алтарю Богини, капнуть на него своей крови и медленно направиться к колеснице. Не приведи Мать хоть на чуточку увеличить шаг: всё должно быть медленно и словно неохотно. Провожатый так и стоит рядом, ждёт Икиру. Тряская дорога привела назад, к кораблю и, ну наконец! Он ступил в шлюз, проходя сразу в рубку, и только там позволил себе с досадой стукнуть по кнопке, закрывающей шлюзовую дверь. — На взлёт, Таске! — Слушаюсь! — иши едва сдерживал радость в голосе: его капитан вернулся целым невредимым. — Куда? — На Каною, у меня послание для Матери Рода.       Таске бросил быстрый взгляд на своего иши-то, и выдернул из архива давно готовый маршрут перелёта. О том, как всё прошло, он не спрашивал, и так понятно, что неплохо, иначе Икиру вообще мог не вернуться от адресата.       Ребята, каким-то десятым чувством понявшие, что в рубке сгустились тучи, притихли, даже не решившись включить какой-нибудь фильм. И просидели так до самого ужина. Привычно потыкав нужные кнопки, они приготовили кусок зелёного желе из смеси овощей, положили по брусочку мяса сверху, налили в стаканы морс из оранжевых сладких ягод. И сполна насладились напряжённой обстановкой за столом. Невольника за стол вообще не посадили, покормили сразу после взлёта и отправили лечиться.       Вечером, Икиру приказал Тиму ждать его в каюте. И на этот раз парень понял, что действительно является предметом для сброса напряжения: ничего непривычного не было, но Тим так и не привык чувствовать себя вещью. Может, когда-нибудь? Не зря капитан с почти незаметной лаской провёл пальцами по спине юноши. Или это показалось? Хотелось верить, что нет. После окончания вечерних упражнений, Тим задержался в рубке, у обзорного окна, любуясь на непроглядную тьму за прочным пластиком.       А космос, огромный и далеко не пустой, обволакивал своей величественной бесконечностью, намекая, что в мире нет ничего вечного, и всё когда-нибудь заканчивается. ______________ *не утЕшать, а делать тИше, то есть утИшать. Люди, учите русский язык, даже если слова редко употребляются!!!