— Ненавижу тебя! — А я тебя люблю!

После того как Катюша с мамой ушли, я все-таки решил извиниться перед Стасом за своё странное поведение. А то ещё надумает себе! Я сел в кресло перед ним. — Слушай, Стас. Ты это, пр.. — договорить он мне не дал, бесцеремонно перебив. — Паш, пожалуйста, не надо. Вот мне-то точно не за что тебя прощать. — Как он догадался, экстрасенс хренов! — Это я прошу у тебя прощения за всё то, что сделал за эти три года. И я буду молить о твоём прощении каждый день. Даже не словами, а поступками. Хотя я сам себя никогда не прощу. Ну и выдал он. Не знаю, стоит ли верить. Можно ли забыть? А простить? Наступила тишина, в которой было слышно только наше дыхание. Однако долго это не продлилось. Вдруг Стас, видимо, собравшись с мыслями, начал говорить: — Ты знаешь, когда я кинулся спасать Катюшу, я продолжал думать о тебе, — он сделал паузу, словно проглатывая ком, судя по всему, эти слова ему давались с трудом, — о тебе и твоих словах. Не знаю, смог бы я решиться на такой поступок в другой ситуации. Но тогда я хотел доказать хотя бы себе, что не такой ублюдок, не такой изверг, коим я уже сам начал себя считать. Когда я оттолкнул девочку, сам уже никуда не смог отскочить. Я попытался сгруппироваться и повернулся правым боком к машине. Произошёл удар. Меня отбросило. Ты знаешь, — он грустно улыбнулся, — практически не было больно. Я даже в какой-то момент подумал, что так правильно, так и должно было случиться. Ты знаешь, что я увидел перед тем, как потерять сознание? — я покачал головой. — Это твоя улыбка, которая встала у меня перед глазами. Пусть и улыбаешься ты редко, и это всё из-за меня, но я запомнил её, сохранил в своей памяти. А дальше всё. Тьма. Я слушал то, что говорил Стас, с замиранием сердца. Я, кажется, даже не дышал. Я рьяно представил себе эту картину. Так ярко она возникла у меня в голове. Он. Думал. Обо мне. И знаете, я чувствую, что он не врёт. Такая ирония. Если кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что я хотя бы на секунду проникнусь к этому человеку, я рассмеялся бы этому сумасшедшему в лицо. Но сейчас... Я окончательно запутался в своих мыслях. Как будто стерлась какая-то доселе очень важная грань. И всё, что раньше казалось важным, теперь не значит ровным счётом ничего. А Стас тем временем продолжал: — У тебя нет причин доверять мне. Да я бы и сам себе ни за что не поверил. Но я люблю тебя, понимаешь? Люблю! Стас посмотрел на меня. А я тупо смотрел перед собой, закусывая дрожащую губу. Как это страшно. Бедный ребёнок, бедный Стас. И водитель-ублюдок, который чуть не загубил человеческую жизнь. Стас взял мою ладонь своей незагипсованной рукой и приложил к своим губам. Он начал целовать мои пальцы, при этом шепча еле слышно: — Люблю, люблю, люблю. Для меня всегда этот жест был чем-то интимным, личным. Ведь не каждый просто так сможет выцеловывать пальцы другого человека. Участки кожи, которые он покрывал поцелуями, просто огнём горели. Мне даже стало не по себе от того, как мне нравилось это. Чувствуя, как меня переполняют эмоции, я поднял голову и начал смотреть в потолок, пытаясь отвлечься и не думать об этих ощущениях. Вздохнув, я перевёл взгляд на Стаса. Он прикрыл глаза и продолжал целовать мои пальцы. Казалось, он будто не верил своему счастью, что вот так просто может прикасаться ко мне. Хотя кто знает, может, так оно и было на самом деле. Я понял, что пора прекращать всё это. Это уже слишком. Не хочу этого. Это слишком, слишком. — Стас, не надо, пожалуйста... — прошептал я. — Как пожелаешь. Он в ту же секунду отпустил мою руку. А она ещё какое-то время продолжала сохранять тепло его губ. Он поднял на меня свой взгляд. В его глазах было столько тоски и печали. Он грустно улыбнулся. От этого мне самому стало горько, поэтому я поспешил уйти: — Стас, понимаешь, мне надо.. Идти надо.. Дела там... Мне надо.. — Паш, не стоит, не оправдывайся. Иди. Спасибо, что пришел. Надеюсь, что ты ещё как-нибудь придёшь ко мне. — Поправляйся и ешь нормально, — я посчитал, что необходимо было сказать это, на что Стас только кивнул. И я пулей вылетел из палаты, не забыв прихватить свою сумку. Далеко уйти я не смог. Даже из больницы не смог выйти. Блин! Я просто рухнул на лавочку в конце коридора. Схватившись за голову, я начал раскачиваться вперёд-назад. — Нет, нет, нет! Так не должно быть. Я не могу спокойно смотреть на Стаса. В его глазах столько боли, причём реальной боли. Он не играет. Он чувствует это на самом деле. А мне каково было все эти три года? А? Родителям я не рассказывал об этом, не хотел волновать их. А сам ночами рыдал в подушку, будучи абсолютно один. Я совершенно не понимал, чем заслужил такое к себе отношение Стаса и его прихвостней. Вдруг моего плеча коснулась чья-то рука. Я поднял свои глаза на человека, который потревожил меня. — Я соболезную Вам, — по спине меня погладила медсестра и села рядом. — Что? — я не понял, о чем она. — Я соболезную Вашей утрате. Расскажите, кого Вы потеряли. Вам обязательно станет легче, — медсестра внимательно посмотрела на меня. А я что? Я ответил так, как было на самом деле: — Кажется, я потерял себя. Она ничего не ответила. Не знаю, что она подумала обо мне. Наверное, такого ответа она не ожидала, поэтому поспешно встала, сочувствующе улыбнулась и сразу удалилась. Я горько усмехнулся. Конечно, а чем она мне помочь может? Если я сам себе давно не помощник. Я снова опустил голову. Зачем Стас издевался надо мной столько времени? Не мог сразу подойти и в лоб сказать все, что чувствовал. Может, я бы и не страдал сейчас. Снова я окунулся в свои мысли, не сразу заметив, как ещё кто-то оказался рядом со мной после слов: — Не могли бы Вы подождать пару минут. — Но Вам надо на процедуры. — Пожалуйста. — Паш, — очень тихо позвали меня. Я поднял голову и увидел Стаса. Он сидел в инвалидном кресле и выглядел очень взволнованным. Я хотел ответить что-то связное, поэтому закрыл глаза, пытаясь глубоко вздохнуть, отчего одна слеза-предательница скатилась по моей щеке. Стас её аккуратно смахнул, практически невесомо касаясь моей щеки. — Стас, — я упёрся лбом ему в район левой ключицы, — как ты меня бесишь. Зачем ты делаешь всё это? Не мучай меня. Мне так тяжело видеть тебя каждый день. Оставь меня в покое, — шептал я. Стас же молчал и только гладил меня по голове, успокаивая. Я знал, что согласия от него не дождусь. *** Когда приступ моей слабости закончился и его место заняло шаткое и нестабильное, но все-таки спокойствие, я отстранился от Стаса. — Я пойду. — Да, конечно. С тобой точно всё в порядке? — он внимательно посмотрел на меня, в его зелёных глазах читалась тревога. — В полном, — это было почти правдой. Или нет. — Ты ж ещё о чем-то серьезном поговорить хотел. — Я узнал всё, что меня интересовало. — Ясно, ну счастливо. Пока. Я пошёл, не оборачиваясь. Но точно знал, что он смотрел мне вслед. И всё, я поплёлся вниз по ступенькам больницы, не видя ничего вокруг, словно в прострации находился. Так тяжело. Даже когда Селиверстов издевался надо мной, не было настолько тяжело. *** Выйдя из здания больницы, я имел огромное желание тут же прислониться к стене и биться, биться, биться головой об эту самую стену, что я, собственно, и собирался сделать, упершись в неё головой. Небось, проходящих мимо меня бабулек так и распирало перекреститься, а потом облить меня святой водой. Но в данный момент на всё это было глубоко похуй. — Он козел. Он сволочь. Он надо мной издевался три года, — уговаривал я себя. Головой-то я понимал всё это, а вот сердцем... Сердце рвалось из груди каждый раз, когда он улыбался. Как можно так улыбаться? Своей улыбкой он будто озарял всё вокруг. Я не хочу в него влюбляться. Он слишком много боли мне принёс. Но он сейчас такой, такой... От злости и накатившей на меня беспомощности я ударил кулаком в стену. — Как всё это тяжело. *** Кое-как я добрался до дома. Открыл дверь, снял куртку, ботинки и прошёл в комнату, сразу же завалившись спать. Отрубился я мгновенно от перенасыщенного противоречивыми эмоциями дня.