Сторонница

Прошла неделя после разговора в кладовой. Рейнис помнила каждое слово. И каждую секунду поцелуя — он возвращался к ней некстати, незвано, когда она пыталась читать, когда ела, когда слушала старост. Его голос звучал громче её собственных мыслей. Хуже всего было то, что Том Реддл вёл себя так, будто ничего не случилось. Сидел за слизеринским столом, беседуя со своим подобострастным окружением. Ни тени смущения. Ни намёка на произошедшее. Мантию он по-прежнему застёгивал наглухо. Следы от её ногтей можно было легко убрать магией. Но он этого не делал. «Оставил на память? Но кому: мне или себе?» Мысль преследовала её всё время. Она отводила взгляд, приказывала себе забыть — но он все равно оказывался в поле зрения. Она не знала, чего хочет больше: уничтожить его или снова поцеловать. Последнее пугало сильнее. Вся её жизнь была борьбой: с кочевниками, с мятежниками, с политическими противниками матери, с собственным одиночеством. Но Реддл перекроил её мир — и она возненавидела себя за то, что показала ему слабость. Какое место он отвёл бы ей рядом? Такие, как он, не делят трон. Но разве она сама согласилась бы стоять подле кого-то? Нет. Она — Таргариен. Она сидит на троне. Одна. Эти мысли она гнала по кругу, как свою скаковую лошадь на корде в Красном замке, но легче не становилось. Особенно когда Том Реддл смотрел на неё. Его взгляд прожигал. Кожа вспыхивала, горела, трескалась, словно грязь, иссушенная солнцем, и Рейнис каждый вечер в ванной чистила её скребком — жёстко, до крови. Его прикосновение, его губы, его руки отпечатались внутри словно опухоль. Пожирали изнутри. Медленно. Сладко. Смертельно. А тем временем близилось Рождество. Замок пах хвоей и корицей. В Большом зале развесили гирлянды из остролиста. Красные ягоды напоминали Рейнис капли крови на зелёном. Хагрид приволок ёлку размером с башню. Ученики смеялись, обсуждали наряды, гадали, кто кого пригласит на бал. Рейнис смотрела на всё это со стороны. Для неё в Рождестве не было смысла — её боги были другими. Мать не пришлёт подарка. Ей не с кем выбирать ленты в волосы. Она — принцесса. И ей некого винить, кроме себя. Иногда по вечерам в гостиной она фантазировала, представляя дьявола с лицом Тома Реддла. Или Тома Реддла с лицом дьявола. Со временем она перестала понимать, есть ли между ними разница. Его голос звучал громче реальности, его взгляд преследовал даже во сне. И Рейнис знала, что рано или поздно он заговорит. Это случилось в пятницу, за несколько дней до бала. Гриффиндорская гостиная гудела: кто-то обсуждал наряды, кто-то репетировал танцы. Рейнис сидела у камина с книгой, который час перечитывая одну и ту же страницу, и молилась, чтобы её оставили в покое. Но когда Том Реддл вошёл в гостиную, покой кончился. Разговоры стихли. Головы повернулись. Все чувствовали: сейчас что-то произойдёт. Реддл пересёк комнату — размашистый шаг, прямая спина, взгляд прикован к ней одной. Гриффиндорцы расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Рейнис поднялась. Яремные вены запульсировали чаще, в висках застучало. Воздух накалился. Он остановился в шаге от неё. Учтивая полуулыбка, лёгкий наклон головы. Сама вежливость. — Мисс Таргариен, — произнёс он, и голос его разнёсся по притихшей гостиной, — надеюсь, я не помешал. — Нет. Тишина сгустилась. Слышно было, как потрескивают дрова в камине, и ветер завывает на чердаке. Том выдержал выверенную, театральную паузу. А потом спросил — громко, отчётливо, чтобы слышал каждый: — Не хотели бы вы составить мне пару на Рождественском балу? Кровь прилила к щекам. Сердце пропустило удар. «Беги», — сказал внутренний голос. «Откажи», — закричал инстинкт. «Он уничтожит тебя», — прошептала память о матери, о долге, о короне. Но она посмотрела в его синие глаза — туда, где на дне плескалась тёмная бездна, — и увидела в ней собственное отражение. Она уже шагнула ко дну. Теперь оставалось только тонуть. — Да. Реддл улыбнулся. Уголком губ, одними глазами. Улыбкой охотника, загнавшего дичь. Он склонил голову чуть ниже, чем требовал этикет, развернулся и вышел. Дверь закрылась — и тишина взорвалась перешёптываниями. Рейнис опустилась в кресло. Книга соскользнула с колен. Она подняла её, машинально разгладила страницы, и поняла, что не помнит, о чём читала. «Что я наделала?» Она не знала ответа. Но одно знала точно: на этом балу всё и решится.