Yellow flicker beat

У Роуз сбиты в кровь коленки и голос давно охрип. Сжимая в тонких пальцах стебли пожухших от холода роз, она стоит под протекающей крышей старой автобусной остановки из последних сил надеясь, что это все неправда. Неправда, что смотрела в серые глаза Скорпа и видела лишь пустоту — глубокую, всеобъемлющую — не встречая взаимности. Неправда, что утирала катившиеся по щекам слезы тыльной стороной ладони, не заботясь, как будет выглядеть в его глазах. Неправда, что смотрела ему в след, пока он уходил. Неправда, что кричала, срывая голос, просила остановиться, остаться в ее жизни еще хоть на одно короткое мгновение. Неправда, что бежала, не видя дороги от застилающих слезы глаза и падала, била коленки в кровь, вставала и вновь брела куда-то, будто надеясь за очередным поворотом встретить его. Неправда, в конце концов, что опоздала не только с чувствами к нему, но и на глупый, дурацкий последний автобус, затерявшись меж старых улиц пасмурного Лондона, такого тихого в своей неприветливости. У Роуз в кармашке джинсовки телефон с единственным номером, что вспомнить не составит труда даже во сне. Просто потому что приедет. Просто потому что это ведь он.

***

У Джеймса Сириуса улыбка на миллион, и очередная настырно вешающаяся на шею девица слегка за двадцать, надеющаяся завтра проснуться в его постели. Не убирая ее маленькой ладошки со своего колена, он тянется к вибрирующему в заднем кармане джинсов телефону и тут же хмурится, видя на экране четыре знакомые буквы. — Где ты? Я сейчас приеду, никуда не уходи. Новая знакомая недовольно поджимает губки, явно не желая оставаться в одиночестве, но уже поздно — Джим срывается в полночь. Заводит машину, включает радио. Приятный голос диктора желает спокойной ночи, а у него внутри словно хлещет тот же самый ливень, что безбожно избивает стекла его автомобиля, пока он гонит по ночным улицам, желая лишь одного — успеть. Он видит ее силуэт издали. Узнает по тому, как она стоит, прислонившись к стене, и сжимает в пальцах давно завядшие розы. Слишком трагично, чтобы быть красивой поэзией. Выскакивает из машины под проливной дождь и останавливается лишь, когда накидывает свой пиджак ей на плечи, беря за руку и толкая в сторону машины. Усаживает на переднее сидение рядом с собой, в последний момент вырывая из рук дрянные цветы и бросая их на мостовую. В окно отъезжающего автомобиле Роуз видно, как стекающая к сливам вода безжалостно бьет скомканные бутоны. Слишком отчаянно, чтобы быть прекрасной комедией. Вздох с ее губ срывается быстрый, почти надрывный, и Джеймс, выруливая на дорогу, оборачивается, цепляя внимательным взглядом за кромку ее голубых, почти потухших. — Это конец? — спрашивает, зная, что она поймет. — Да, — выдавливает больно, натужно, будто отрывает часть себя самой, оставляя где-то там, позади, у залитой дождем автобусной остановки. Они едут в молчании до его дома, так же в молчании выходят из машины и бредут внутрь. Джим толкает дверь спальни, позволяя Роуз пройти вперед. Она садится на край кровати, стягивая его промокший пиджак и откладывая его в сторону. Поттер достает для нее чистую футболку и полотенце, предлагая принять горячий душ. Пока Роуз моется, он не находит себе места. Хочется ехать туда, в чертов Малфой-Мэнор, отыскать ублюдка и всадить непростительное прямо промеж глаз, чтобы раз и навсегда, чтобы поплатился. Хочется сметать все на своем пути, крушить и превращать в щепки, но когда ее тихое «Джим» достигает его слуха, на сердце внезапно успокаивается вся буря. Он оборачивается, глядя, как Роуз в его футболке останавливается в дверном проеме, и желтый свет вычерчивает ее силуэт на фоне белой ткани, а мокрые медные прядки мелко вьются от лица. Она улыбается ему как-то совсем-совсем тихо, почти вымученно, но все же искренне. Проходит чуть вперед и молча оплетает руками его шею, зарываясь лицом в ворот рубашки. Дышит резко, хрипло, болезненно. Джеймсу Сириусу будто срывает затворы. Поток нежности укутывает с головой, застилая глаза. Прижимая к себе ее легкое тельце, ему больше всего на свете хочется быть для нее самым главным, самым важным в этом мире, кем-то незаменимым. Кем-то, кем она стала для него. Он, возможно, сошел с ума. Вполне возможно, окончательно свихнулся, но когда ее пальчики крепко-крепко сжимают его руку, а хрипловатый, тихий голос шепчет «будь со мной», он не сможет поступить иначе. Не сможет уйти, оставив на себе ее тепло; не сможет бросить, предав ее доверие; не сможет отыскать кого-то другого, чтобы подарить ему всю ту нежность, всю ту любовь, которую он готов обрушить не нее, его Роуз. Это сродни безумной, гадкой болезни, что пожирает его изнутри. Это сродни лихорадке, потому что когда он смотрит на эти голые ноги, так близко, он не может не думать… Но пока она льнет к нему, будто к единственной своей опоре в этом сумасшедшем, раскачивающемся мире, он будет единственным, кто удержит ее, кто не даст ей упасть. Даже если с головой погрязнет в этом сам, потерявшись, растворившись в предательском чувстве к ней.  — Никогда не влюбляйся, Джим. Это слишком больно. Ему хочется ответить, что он-то уж знает, какого это, но говорит лишь: — Я и не буду. А сам думает: «Потому что уже влюблен».