Yellow flicker beat

Когда она вертит головой, бормоча что-то о том, что все это — неправильно, у него и на одну сотую доли секунды не возникает ощущения, что она неправа. Наоборот, права от самого начала и до самого конца. Но он не может заставить себя перестать терзать ее припухшие от поцелуев губы, а она и виду не подает, что собирается остановиться. Безумие — оно ведь не приходит одно, так? Много позже, лежа в его постели, она задастся вопросом: а не сошли ли они с ума? И почти тут же найдет ответ в его темных глазах. Кажется, окончательно.

***

У Роуз красный с золотом галстук обхватывает тонкую шейку будто маленькая змея, неожиданно прогнувшая ей на грудь. В распахнутом вороте белой рубашки ему видны выступающие ключицы с багровыми на них засосами. Отбрасывая назад непослушную рыжую прядку, она оборачивается, глядя на него через плечо. Улыбается одними глазами, не трогая четкую линию красивых губ, и спрашивает: — Как вечерний обход, староста? Удушающий галстук хочется сорвать и отбросить подальше, и мантия кажется жутко тесной, почти убивающей. Улыбаясь на чертов роковой миллион, Джеймс Сириус отвечает крайне спокойно: — Прекрасно. Спасибо, что спросила. Содрать бы эту гребаную рубаху с ее узких плеч, прижать к стене и задрать и без того короткий подол форменной юбки. Слушать ее приглушенные стоны, пока пальцы скользят внутри, чувствовать учащенное сердцебиение и думать, думать только об одном — о н е й рядом. Она та же ошибка, его большая оплошность, быть может самая роковая. Убивает одним взглядом голубых, пока проходит мимо, нарочита игнорируя, пока сидит за столом напротив, и ее худенькая ножка замирает в миллиметре от его паха, пока улыбается вот так, одними глазами, а губы при этом нашептывают что-то сладкое, вязкое, словно сироп, окатывающее его с головой. Быть может, он виноват сам, позволив ей вступить в эту игру. Быть может, он должен был беречь маленькую кузину Роуз от своего пагубного влияния, от самых низменных своих потребностей. Но она выгибается ему навстречу, пока он входит в нее размашистыми толчками, и царапает спину, выстанывая самый прекрасный звук из красивого ротика: «Джим». Джеймс Сириус Поттер поступил как последний ублюдок: он мог получить любую девчонку Хогвартса, но захотел невинную, послушную Роуз. А когда его руки впервые коснулись ее бледной кожи, усыпанной веснушками от макушки и до пят, разжег в ней невиданное по силе пламя. Если бы Джим верил в Бога, то наверняка уже приготовился бы гореть в Аду. Но так уж сложилось — он маг, а, значит, атеист, и перспектива быть сожженным после смерти его не пугает. Наоборот, заставляет творить эти сладостные мерзости снова и снова, снова и снова. Они назвали бы это инцест, правда? Но прикрываются куда более звучным словом — б е з у м и е. Оно у них одно на двоих. Его — когда видит эти голые ноги, оплетающие его талию, притягивающие к себе; когда чувствует ее тепло, ее внутренний жар; ощущает ее губы на своей шее. Ее — когда обнимает его, вжимается голой грудью в его широкую грудь и ощущает, как сильно бьется сердце в клетке из ребер; когда сжимает пальцами его густые темные волосы; когда проводит языком по его нижней губе, чувствуя его пальцы на своих голых бедрах. Они не говорят о любви. Это ведь и так очевидно: они л ю б я т друг друга. Той неправильной, дикой любовью, избавиться от которой не в силах. И когда Роуз сидит на краю его постели, натягивая рубашку через голову, спрашивает: — Мы ведь не выпутаемся из этого, Джим? И когда Джеймс Сириус, затягиваясь дымом в последний раз, отбрасывает окурок, отвечает: — Не сейчас, Рози. Тогда они пропадают. Сходят на нет, исчезая за гранью дозволенного. Растворяются в сумасшествии, дыме и друг друге. Становятся чем-то практически неделимым, почти совершенным. Мир может отказаться от них, высмеять или поставить на колени — плевать. Есть что-то, что не исчезнет никогда — о н и.