Лишь бы не умереть.

Проснулась я от того, что на меня полилась холодная вода. Немного собравшись с мыслями, я осознала, что нахожусь в ванне, в которую вроде бы залезла вчера вечером, дабы «смыть все грехи»? Сейчас я не особо понимала цепочку собственных рассуждений накануне, хорошо, что меня это не особо-то и интересовало. Второе, что пришло мне в голову — это то, что я, похоже, зацепила ногой кран, пока ворочалась во сне — отсюда, собственно и вода. После такого озарения, я выскочила из ванны, добралась до двери, несколько секунд провозилась с замком и, выбежав наружу, снова плотно закрыла дверь. Память о моих прошлых «купаниях» никуда не делась. Хотелось кушать. Вчера случилось много событий, которые заставили понервничать, мозг работать, а также заняться физическим трудом — руки до сих пор жутко ныли от переноски мешков с мукой, даже больше. Из-за всего этого мой организм за один лишь вчерашний день использовал энергии, которой могло бы хватить кому угодно, как минимум, на неделю, а взамен я его даже не накормила ужином. Живот согласно заурчал. Я хотела помассировать его руками, но почувствовала резкую боль в мышцах, и они снова опустились. Голова гудела, как на вокзале в час пик, мне абсолютно ничего не хотелось — апатия поглощала меня целиком, медленно разливаясь по венам ленью. Пришло ощущение одиночества и какой-то пустоты, мерзкой, душной пустоты, в которой нечем даже дышать, пустоты, когда ты уже ничего не чувствуешь, когда тебе просто всё равно. С таким вот вялым настроем я плелась по коридору, стараясь вспомнить направление на кухню или, хотя бы, в комнату Адриана, у которого, между прочим, целый шкаф камамбера. Не знаю, мне нравился камамбер, даже не смотря на запах, ведь я жила в Испании когда-то, а хуже запаха в испанских школах, скажу я вам, вряд ли что-либо существует. Глаза слипались, и хоть я и смотрела по сторонам — разглядеть что-то существенное было вне моей силы. Однако, как только я в очередной раз повернула голову налево, мои глаза расширились, из горла вырвался хриплый крик, я развернулась на сто восемьдесят градусов, пятясь назад, но ноги не выдержали такой нагрузки и потому подкосились на половине пути, из-за чего я больно стукнулась коленями о мраморный пол. Кто вообще делает пол из мрамора? Они что, не могли использовать доски, а ещё лучше ковры, о да, ковры это замечательно, особенно, когда зима, холод, а вокруг ковры, такие тёплые, мягкие с узорами, которые так интересно рассматривать перед сном, проводя по линиям пальцем. Я оглянулась, чтобы вспомнить, чего так сильно испугалась. Этим «чем-то» оказалось обычное зеркало. Само по себе оно, конечно, не было страшным, самое обычное зеркало во весь рост, овальное с золотой оправой по краям, а вот «что» смотрело на меня из этого элемента декора коридора, вполне себе, могло бы стать чьим-нибудь боггартом. Причём, скорее всего, моим. Я встала, кряхтя и облокачиваясь на колени, аля старый дедок, и подошла к зеркалу. Взлохмаченные волосы, прядками торчащие во все стороны, от чего создавалось впечатление, что моя шевелюра горит алым пламенем, — лучше бы так, мне ведь теперь ни за что в жизни их не причесать — от ночных рыданий мои глаза покраснели, разбухли, появились гигантские синяки, щёки впали. Одежда на мне, благодаря утреннему душу, была ни капельки не лучше: футболка растянулась ещё сильнее, напоминая скорее мешок из-под вчерашней муки, чем одежду, но из-за воды, она продолжала прилипать к животу, плечам, шее, складываясь за счёт всего этого огромным количеством складок. Джинсы, в грязи, муке, хвойных иголках, конфетти и ещё чего-то непонятного. Воняла моя одежда также ужасно, как выглядела. На удивление, не кто не пришёл, хотя мой крик, я была в этом уверенна, был слышен в каждом уголке этого особняка. Я открыла дверь у себя за спиной, заглянула внутрь: там никого не было, стояла одна двуспальная кровать, накрытая чёрным покрывалом, белые стол и стул, шкаф из тёмного дерева, забитый книгами и комод, который оказался абсолютно пустым. Я вошла в комнату, прикрыла за собой дверь. Я скинула с себя всю одежду, что было, между прочим, совсем не просто: с футболкой я расправилась довольно-таки быстро, а вот вытащив одну ногу из штанов, мне пришлось скакать по всей комнате стараясь избавиться и от второй штанины. К счастью для меня, мне это удалось до того, как я выпала из окна, в направление которого и совершала свои петушиные прыжки задом наперёд. Чертыхнувшись, я выкинула всю свою одежду в окно, не желая видеть её в своей жизни. Идея голой гулять по дому Агрестов выглядела довольно привлекательно, однако показалась мне слегка рановатой, всё-таки не думаю, что они ко мне достаточно привыкли. Ну, это пока. Я стянула с кровати покрывало и обмоталась им с головой. Теперь я выглядела, как участник какого-то культа. В голове у меня сразу же отложилась мысль основать что-нибудь такое. Я вышла из комнаты и продолжила свои поиски провизии. Я спустилась на первый этаж, где краем глаза заметила в одной из основных комнат что-то странное. Подкравшись туда на цыпочках, я заглянула внутрь. Это было ателье Габриэля: вокруг стояли манекены с, висящими на них кусками ткани и мерными лентами, эскизы были разбросаны по всему полу, на столах, полках, стульях лежали книги и журналы про моду. Сам же хозяин комнаты стоял около портрета Эмили. Он протянул к нему руки, вытянув вперёд по три пальца, как будто хотел нажать на узор. Я затаила дыхание, но тут мой живот снова затребовал еды. Габриэль отпрянул назад и принялся оглядываться по сторонам, хмуря брови. Я поняла, что мне конец, поэтому как можно скорее убежала оттуда, спрятавшись в комнате Андрейки. Адриан спал. Я потормошила парня за плечо, но он лишь промычал мне в ответ что-то нечленораздельное, тогда я подошла к шкафу с камамбером, вытащила кусочек и, с превеликим наслаждением, отправила его в рот. Не долго думая, за первым куском туда же полетел второй, потом третий, а потом я решила остановиться, почувствовав на себе чей-то взгляд, от которого моя спина покрылась мурашками, а волосы на голове, которые только-только начали приходить в нормальное состояние, снова встали дыбом. Я сглотнула, после чего подумала, взглянула на сопящего Андрейку, подмигнула глазом пустой комнате и ушла. Оставив дверь в камамберный шкаф открытым.

***

Я побродила по особняку ещё несколько минут, от скуки заглядывая в комнаты и напевая песни Rammstein, но, в конце концов, снова, каким-то магическим образом, называемым топографическим кретинизмом, оказалось перед ателье. Сейчас там никого не было, и потому, желание зайти внутрь было невыносимым. Я ещё раз огляделась по сторонам, прислушалась — ничего. И это было подозрительно, куда делся Габриэль? Как он выбрался из шкафа? Много вопросов — мало ответов, но это нормально, думаю было бы куда страннее, будь у меня только ответы. Без всяких вопросов. Да ну, так не интересно. А вот сейчас, меня переполняло любопытство, справиться с которым я не могла никогда. Оно съедало меня изнутри, заставляя делать странные, сложно-объяснимые вещи. И этот раз оказался не исключением. Я осторожно вошла в комнату, пробежалась пальцами по корешкам книг в шкафу, потрогала, пока ещё не готовое платье. Оно пахло мандаринами и мятой, и я не смогла сдержаться и осторожно лизнула его. На вкус оно оказалось… как платье — обычная, мокрая материя. Нда уж, теперь я захотела пить. Я развернулась на пятках и направилась на выход, но когда проходила мимо портрета, что-то невольно заставило меня остановиться. Я не была знатоком искусства, но что-то в этой картине было не так, что-то не давало мне покоя, заставляя чувствовать неловкость, что-то, что сразу же бросилось в глаза, но сейчас, когда я пристально вглядываюсь в каждый мазок, спряталось от моего взора. Не знаю сколько я так простояла, но горло уже начало нещадно гореть от жажды. Решив не зацикливаться, я помотала головой из стороны в сторону и направилась на выход. Я молча, не замечая ничего вокруг, так как в голове до сих пор крутился образ картины, протопала мимо лестницы, прошлась кругом по холлу, и вошла в столовую. Тут же ко мне пришло озарение, и я, не обращая внимание на шум, который создаю, кинулась обратно к картине. Вот оно! Я ткнула пальцем в один из треугольников, который был очень сильно стёрт. Таких вот стёртых треугольников было несколько. Так стереться сами по себе они не могли, а значит, что-то в этом есть. Прокрутив всё ещё раз в голове, я выставила вперёд пальцы, точно так, как делал Габриель. И они подошли! Именно в таком странном жесте они вставали именно на те стёртые треугольнички! Но зачем? Ответом на этот вопрос послужило нажатие на кнопки — я убрала пальцы, но треугольники остались, как бы вжаты в картину. Испугавшись, что я испортила что-то настолько ценное, я сделала пару шагов назад, но там вдруг оказалась пустота. Я оглянулась, и увидела только, что падаю на пол, который, каким-то образом вдруг начал опускаться, а затем, спустя несколько секунд подниматься. Когда «лифт» остановился, я встала с четверенек, отряхнула колени и посмотрела перед собой: свет восходящего солнца проникал сквозь огромное, во всю стену, окно с фиолетовым стеклом в форме бабочки. На минуту наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием крыльев мотыльков, наполнявших комнату. — Ох ты ж ё-о-о-жики!