Комната под крышей

      Бумаги дрожат в его руках. Слова отчета плывут перед глазами.       Нацу сжимает кулаки так, что пальцы начинают болеть. Хрупкие листы безвозвратно сминаются, рвутся. Вероятно, начальство будет в гневе. Но ему плевать. Ему настолько плевать, что он с криком, полным ярости, гнева, боли и горечи швыряет ненавистную папку в стену. Та с грохотом отлетает на пол, листы рассыпаются.       Тяжелая рука ложится ему на плечо и крепко, до боли, сжимает.       — Ты не виноват.       Не виноват.       Но Нацу знает, что это ложь. Вранье, что должно утешить, остудить пылающую в груди боль, хоть как-то урезонить режущее чувство вины. Но черта с два. От этих слов становится только хуже. Он ненавидит эту гребанную жизнь.       — Не виноват? Скажи это Белоснежке.       Редфокс поджимает губы.       — Он остынет.       Ухмылка, кажется, превращается в гримасу, врезается в уголки губ, растягивает рот, смывая последние капли самообладания.       Нацу потирает ушибленную челюсть, чувствуя, как набухает синяк. Заслужил, черт возьми.       — Я не справился.       — Никто бы не сделал лучше, и ты это знаешь.       Ему хочется кричать, выть, разбить руки в кровь, лишь бы заглушить это отравляющее душу отчаяние. Он молча сбрасывает ладонь друга со своего плеча, поднимается со скамьи, хватает полотенце и беззвучно покидает раздевалку, направляясь в пустующую душевую. Ему необходимо смыть удушливый запах дыма, химикатов и крови.       Холодная вода льется на склоненную голову, змеится по смуглой коже, забирая с собой накопленную за последние несколько часов усталость. Нацу упирается лбом в ледяной кафель и закрывает покрасневшие, уставшие глаза.       Из него совершенно дерьмовый капитан звена. Нужно сказать об этом Макарову и валить из АРИСП на все четыре стороны. Подать в отставку и уйти. Уйти, чтобы никогда не встречать полный гнева, боли и осуждения взгляд Роуга Чени, чей сводный брат сейчас находится в реанимации по его, Драгнила, вине.       Почему этот проклятый пол провалился именно под Стингом? Почему Блондинка не смотрел под ноги, когда это предписано самим уставом — не рисковать собой понапрасну, не пренебрегать правилами безопасности. Не добавлять капитану звена лишнюю головную боль, в конце концов! Нацу не имел права лезть за ним, не мог прыгнуть следом, просто потому что это были гребанные четыре метра свободного полета без надежды на ровное и безболезненное приземление — незадачливого парня завалило обломками. Один пробил защитное обмундирование, другой распорол аварийный баллон с воздухом.       Стинг лежал там, внизу, переломанный, едва ли не мертвый, а он, Нацу Драгнил, пытался вызвать по шипящей рации на помощь хоть кого-то, потому что в одиночку он бы не справился.       Вокруг полыхал ад. Сам воздух, кажется, плавился. Дышать было нечем. Стоять было негде — пола не было. По пятам шло пламя, впереди разверзлась бездна.       — Мне нужна эта хренова лестница!       — Мы не можем к вам пробиться, Заря-1! Тут вот-вот все обвалится!       — Мне плевать! — рычание. — Либо вы тащите лестницу, либо я прыгаю так, и тогда на вашей совести будет два трупа!       Он почти прыгнул. Был близок к тому, чтобы безвозвратно погибнуть вместе с товарищем и никогда больше не увидеть облачное серое небо Магнолии и ласковые глаза жены, не почувствовать дуновения ветра, касания тонких пальцев и шелк длинных волос, не ощутить аккуратного поцелуя перед утренним расставанием. Всего этого могло больше не быть — Нацу понимает это как никогда остро. Фантомная горечь обволакивает язык. Его тошнит, качает из стороны в сторону, будто пьяного. А все потому, что он чертовски жалеет, что у него это все есть, в то время как у Стинга — нет. Больше нет.       Больше нет!       Когда со всей дури всаживаешь кулак в твердый кафель, это больно. Кажется, он только что раздробил себе костяшки — пальцы сводит судорогой.       Но это хорошо.       Ведь мертвые боли не чувствуют. А живые от нее воют.       Ему больно, но он молчит, ведь кому-то в тысячи раз хуже, чем ему.       Он цепляется за опасно накрененные куски арматуры, не столь давно бывшей опорой для толстых перекрытий цеха. Мышцы рвутся от натуги. В защитном костюме он чувствует себя до ужаса неуклюжим, ему жарко и тяжело дышать. Пламя лижет стены. Воздуха в баллоне хватит ненадолго, его уже катастрофически мало.       Он смотрит на распростертое тело светловолосого парня — его невнимательного подопечного.       — Держись, сукин сын…       Нацу сам нарушает долбанный устав, но он не может бросить Стинга здесь.       Не в этот раз.       Запах дыма смыть невозможно. Нацу пропитан им насквозь едва ли не с рождения. Он преследует его всю сознательную жизнь — вечно горящие под жарким солнцем поля и тепло от разведенного за домом костра: аромат поджаренного зефира и сухой травы. Кажется, он до сих пор слышит мелодичный женский смех и глубокий низкий голос своего отца. Вонь жженых покрышек — ему тогда серьезно влетело от родителей, и горькая детская обида еще долго тлела в его крохотном сердце, а брат долго и ехидно посмеивался по этому поводу. Желтые цветы и бутоны зверобоя, усыпавшие лужайку — они сверкали, как множество крохотных солнц, как золотые осколки звезды, незнамо каким чудом оказавшиеся здесь — на их заднем дворе.       Он любил их срывать.       Нацу проводит руками по плечам, смывая мыльную воду и думая о том, каким же придурком он был в детстве, когда столь неосмотрительно игрался со стихией. Он помнит окрашенные ярким заревом стены родительского дома, опаленные руки старшего брата и длинные волосы его матери, завившиеся на концах от невыносимого жара.       И ее крик.       Глава звена АРИСП встряхивает головой, сурово сжимая губы. Незачем бередить застарелые шрамы тогда, когда нужно пытаться предотвратить появление новых.       Вода в сливе пенится, сворачиваясь в воронку. Полотенце грубо оцарапывает плечи и спину. С влажных волос капает. Нацу молча возвращается в пустую раздевалку. Редфокс ушел, оставив ненавистный отчет лежать на столе. На часах почти девять утра: эта ночь была одной из самых утомительных в его жизни. Мужчина, натянув на себя привычную темно-серую футболку и чуть мятые джинсы, устало сдавливает пальцами виски, — если на днях он обнаружит у себя на голове пару-тройку седых волос, то точно уже этому не удивится. Хотя…       Шутка ли, в свой почти-тридцатник быть главой пожарного звена, иметь жену, мигрень и седину!       Брат бы сказал, что ему пора задуматься над тем, что он делает со своей жизнью.       Нацу бы в ответ зарядил ему в рожу кулаком, чтоб не давал тупых советов. Шнурки на старых кедах натужно трещат, кожаная куртка привычно поскрипывает, когда он накидывает ее на плечи. Сигареты едва не вываливаются из кармана вместе с ключами от квартиры. Он успевает их подхватить и, чертыхаясь, сунуть обратно. Эрза, наверняка, ждет его дома. Но он сейчас не имеет права возвращаться к ней — сначала дело.       Махнув рукой на прощание дежурному, Нацу выходит на улицу, глубоко вдыхая пропахший дождем воздух. Строго прямоугольная клумба усыпана мелкими желтыми бутонами.       Хрупкий, не распустившийся еще цветок оказывается небрежно сорван и спрятан в карман.       Старый отцовский мотоцикл ждет его здесь же, небрежно припаркованный рядом с этим убогим творением криворукого флориста. Несмотря на преклонные года, мотор заводится с первого раза — недаром же Нацу столько с ним возился, игнорируя ироничные подколы брата и жены.       Спать хочется ужасно. Однако, нацепив шлем, Драгнил решительно убирает подножку и выруливает не в сторону дома, где его ждет уютная постель и столь долгожданный отдых, а в сторону госпиталя, где царит далеко не дружелюбная атмосфера.       Он обязан там быть.       Встречный ветер забирается под куртку, холодными пальцами гладит открытые участки кожи, тянет его назад, словно призывая остановиться, повернуть в другую сторону. Но Нацу никогда не обращает внимания на знаки свыше, поэтому с настойчивостью поворачивает правую ручку руля на себя, чувствуя, как корпус по инерции отклоняется назад — старенький мотоцикл набирает скорость.       В воскресное утро машин на улице не столь уж много. Дорога почти пустует. Редко проезжающие автомобили сонно плетутся у обочин — город еще спит.       Он любит Магнолию. Всегда, кажется, любил. Это его дом, его жизнь. Здесь прошло детство, за ним — юность. Нет, он далеко не стар. Ему всего лишь двадцать девять. Но, черт, четверть жизни прожита. Если ни треть или даже ни половина — едва ли с его работой он вообще доживет хотя бы до шестидесяти пяти.       Отец ушел в тридцать шесть.       Во рту вкус пепла и горечи. В носу — стойкий запах высушенного зверобоя, пыли и дыма. Болезненное сочетание, от которого в горле прорастает удушливым колючим комом чертополох.       Нацу думает, что нужно позвонить брату, чтобы тот выбил из его головы депрессивные мысли. Да вот только это не поможет, когда твой друг сейчас где-то в реанимации борется со смертью.       Толстый металл пробит насквозь — сквозь дыру покидает баллон живительный воздух. Блондинка жив. Еще дышит. Слабо, с перебоями, но дышит, и это главное. Изломанное тело пугает своими нелепыми изгибами.       Он задирает голову наверх. Спасительной лестницы нет. На своих руках он друга не вытащит.       Заря-1 — Нацу Драгнил — делает глубокий дрожащий вздох, насколько позволяют ему натренированные легкие, и отработанными движениями свинчивает со своего шланга баллон, чтобы затем столь же уверенно прикрутить его к крану бессознательного Стинга.       Ему остается только ждать.       И постараться не умереть самому.       Коридоры больницы встречают его стерильной чистотой, белыми стенами и холодом. Черный шлем, зажатый в руках, кажется ему самому элементом траурного одеяния. Медсестры провожают его настороженными взглядами, потому что — Нацу сам видел это в зеркале не столь давно — утренний посетитель в потертой куртке похож на наркомана, проведшего в ломке несколько суток. Бледный, осунувшийся с лихорадочно блестящими глазами, мутными от усталости и покрасневшими от дыма. Ах да, и припухлость на челюсти.       Коридор раздваивается. Справа Нацу замечает знакомую фигуру и, шумно выдохнув, спешит навстречу, нервно перехватывая шлем. Грей стоит, скрестив руки на груди и хмуро уставившись в пол, у кофейного автомата и ждет, пока тот, жужжа, наливает ему в высокий цветастый стакан какую-то отвратительную на вкус и цвет жижу.       — Где он?       Фулбластер поднимает голову и сухо кивает в знак приветствия.       — В реанимации.       — Я не про Стинга, — качает головой Нацу. Он и без этого знает, что об исходе всей этой драмы станет известно далеко не скоро. — Роуг?       В темных глазах Грея мелькает усталая горечь.       — Если ты беспокоишься о том, что он снова зарядит тебе в челюсть, то напрасно, — аппарат издает финальный щелчок, и мужчина тянется за своим кофе, отодвигая прозрачную заслонку. — Он не в том настроении.       — Грей…       В том, как произнесено было это имя, очень отчетливо звучит укоризна, приправленная горстью угрозы.       Темноволосый пожарник криво усмехается и кладет руку другу на плечо, сжимая длинными пальцами жесткую ткань куртки.       — Он не винит тебя. И никто из нас не винит.       — Может быть, — жестко произносит в ответ Драгнил, благодарно кивнув. — Но это не мешает мне чувствовать себя виноватым.       Черные брови Грея угрюмо сходятся на переносице.       — Самобичеванием ты им не поможешь, а себе сделаешь только хуже.       — Когда это ты заделался моим личным психотерапевтом, а?       — Сегодняшней ночью, Драгнил, — в усталых глазах друга на какое-то мгновение вспыхивают две искры веселья, но тут же гаснут. Не место и не время сейчас для шуток. — Там, — указывая направление, Грей чуть не расплескивает свой кофе. — Поговори с ним. Ты единственный, кого он вообще способен сейчас слушать, я уверен.       «Зря, — думает Нацу, преисполненный мрачных предчувствий. — Очень зря».       Но покорно проходит вперед — у палаты, перед наглухо запертыми дверьми, сидит на жесткой скамье сгорбленная фигура человека. Всегда безупречно выглаженная рубашка ныне ужасно смята, по ткани крохотными пятнами застывают бурые брызги — машинально Драгнил потирает челюсть и морщится.       Ни звук шагов, ни то, что кто-то тяжело опускается на ту же скамью, не отвлекает Роуга Ченни от сосредоточенного созерцания собственных коленей. Он даже головы не подымает навстречу, но по напрягшимся плечам Нацу понимает, что его заметили.       — Не смей извиняться.       В дрожащем голосе звучит усталое смирение. Глава звена кривит губы в какой-то полуухмылке-полугримасе и кладет шлем рядом с собой, вытянув правую ногу вперед. Руки дрожат. Белые стены давят, отливают болезненной желтизной.       — Я и не думал.       — Лжешь.       — Меня глубоко задевает твое недоверие.       Левый уголок губ Роуга дергается, будто он пытается улыбнуться.       — Прости… — он наконец-то поднимает глаза на пришедшего и нерешительно указывает на его припухшую челюсть. — Прости за это. Я не должен был…       — Забудь, — отмахивается Нацу. — У тебя был веский повод.       — Веский повод врезать по морде своему капитану? — невесело усмехается в ответ Ченни и качает головой. Длинные волосы спадают ему на лицо, и он со вздохом возвращает их на место, бросив на друга печальный взгляд. — Сомневаюсь.       — Как он?       Казалось бы, куда уж хуже, но Роуг мгновенно мрачнеет. В его глазах плещется такая боль, такая глубокая безысходность, что Нацу становится тошно.       — Жить будет, — глухо произносит Ченни. — Но вот ходить… — глубокий вздох. — Позвоночник…       Нацу сдержанно кивает, взмахом руки останавливая молодого человека. Ему не нужно пояснять: он видел все своими глазами. Но, черт, как же больно. Как же, сука, невероятно больно знать, что твой друг — совсем молодой парень — может навсегда остаться прикованным к постели. Будто в какой-то миг отмирает часть твоего уже истерзанного сердца. Нацу хочется рычать. Ему хочется что-нибудь сломать — стену, эту чертову скамью или дверь, или даже хорошенько врезать по морде проходящего мимо врача, потому что это отчаяние рвет его изнутри, терзает. Режет раскаленным ножом по оголенным нервам.       — Мне жаль.       Роуг отрывисто кивает. Его нижняя губа дрожит, а пальцы сжаты так, что кости, кажется, вот-вот затрещат.       — Ты его вытащил.       — Я не мог иначе.       Когда друг с тихим всхлипом утыкается лицом ему в плечо, Нацу послушно обхватывает его содрогающиеся плечи и прикрывает глаза.       Он уже не видит, как спускают с верхнего яруса лестницу. Все, на что он способен, — через раз втягивать в истерзанные легкие дым и пытаться оставаться в сознании.       — Нет! Стинг!       — Я… — голос хрипит. — Я сделал… все… чт…       Он почти не чувствует удар — голова безвольно откидывается назад. Обиды нет. Боли нет. Он знает, что это такое, — терять семью.       — Грей, — подошедший пожарник вопросительно вскидывает бровь, отправляя стакан с кофе в близстоящую урну. — Отвези его домой.       — Нет! — Роуг мотает головой, крепко цепляясь за предплечья Драгнила. — Я не уеду!       Нацу хмурится и рывком поднимает парня на ноги.       — Доведя себя до истощения, брату ты не поможешь, — чрезмерно строго произносит он и чуть встряхивает откровенно паникующего юношу. — Когда он проснется, ты будешь рядом и крепко стоять на ногах, потому что ему нужен не размазня, развозящий сопли по его подушке, а его брат, сильный, уверенный и способный поддержать.       Фулбластер понимающе и одобрительно смотрит на то, как Нацу таким вот нехитрым способом заставляет молодого пожарника, прозванного в коллективе Белоснежкой за его соответствующий внешний вид, прекратить вновь зачинающуюся истерику. Строго, жестоко, но действенно.       Ведь иначе нельзя.       — Но…       — Я знаю, — тихо, но отчетливо произносит Драгнил, сжимая его дрожащее плечо. В глазах Роуга — страх, боль, отчаяние, но что-то пробивается сквозь них, тянется навстречу. Нацу пытается удержать на месте всю свою напускную уверенность: крохотная вспышка надежды, благодарности во взгляде друга — то, ради чего стоит поступиться собственными принципами. Ведь Нацу Драгнил не привык лгать. Приходится наступить на горло горючей и болезненной правде, перекрыть воздух жестким словам, что вот-вот готовы сорваться с губ — «Стинг не будет ходить. Изводя себя, ты этого не исправишь».       Нацу знает, как это может быть больно.       Поэтому он остается в коридоре с белыми стенами, что исполосованы лентами желтого, болезненного света от старых ламп, и долго смотрит вслед покидающим госпиталь друзьям.       Крохотный бутон зверобоя медленно погибает где-то в кармане его старой куртки.       Внезапно он с горечью вспоминает, как же на самом деле ненавидит желтый цвет.