Комната под крышей

      Человек рано или поздно привыкает ко всему. Это заложено где-то в подкорке его сознания — не можешь бороться, просто прими как данность. Голод, сытость, зной, холод, чистота и грязь, тяжелые утренние пробуждения, одинокие вечера или же страстные, полные наслаждения ночи — все это в какой-то момент становится обыденностью, чем-то привычным, нерушимым и самым обыкновенным. Если человек привык пожимать руки всем без исключения, то он не побрезгует коснуться в столь дружеском жесте даже ладони злейшего врага — просто из вежливой привычки.       Эрза знает об этом и потому давно уже не сетует на судьбу, считая свою жизнь достаточно сносной и даже в некоторой степени счастливой: у нее есть крыша над головой, есть неплохая обустроенная квартира, работа и приемлемый заработок, есть утренний кофе и витающий в кухне запах свежей выпечки. У нее есть муж и… стабильное одиночество, в котором она уже давно прекратила находить минусы. Нет, она не испытывает зла или же обиды на своего благоверного. Более того, Эрза гордится им так же сильно, как иногда и скучает по его улыбке и объятиям. Но разве смеет она требовать большего?       Нет, не смеет.       Поэтому она пьет свой кофе в одиночестве, глядя в окно на просыпающийся город и спокойно улыбаясь. Тихая музыка, льющаяся из приемника, сменяется прогнозом погоды, а после — кратким новостным обзором.       Улыбка медленно сползает с изящного лица. Большие карие глаза сверкают беспокойством. Чайная ложка прекращает звенеть о края фарфоровой чашки, расписанной под русскую хохлому — кажется, кто-то подарил ей этот сервиз на день рождения.       Эрза привыкла почти ко всему.       Да только вот уже несколько лет она не может перебороть себя — иррациональный, как всегда утверждает ее муж, страх с каждым разом все чаще начинает брать вверх над логикой. Она не может привыкнуть к этому — к тому, как звучит новостная мелодия, как голос диктора спокойно и отстраненно вещает о том, что пожарная бригада, прибывшая на место ЧП, справилась с возгоранием. И каждый раз по ее телу импульсами прокатывается нервная дрожь: она боится услышать о жертвах, о том, что ее возлюбленный мог погибнуть.       Лишь теряя, мы понимаем, как то самое потерянное было нам дорого. Это закон человеческой природы, бытия, жизни — называйте, как хотите: смысл не поменяется. Улыбка, голос, мимолетное касание — рука к руке, разум к разуму, душа к душе — и когда-то чужой, совершенно незнакомый человек входит в твою жизнь, становится частью твоего существования, без которой ты уже не сможешь нормально дышать. Ты привыкаешь к тому, что он рядом. Его незримое присутствие чувствуется во всем: оставленная на столе чашка с недопитым чаем, небрежно сброшенное на спинку стула полотенце, чуть смятое одеяло на второй половине кровати и истрепанный корешок какого-то романа Рэя Брэдбери на книжной полке рядом с твоим любимым сборником стихов Роберта Бернса. Мелочь в сущности, но исчезни она из обыденной жизни, как все в ней перевернется с ног на голову, — будто кусок сердца оторвали.       И потому Эрза боится, сжимая побелевшими пальцами тонкий фарфор.       «Есть пострадавшие».       Руки сами тянутся к телефону. Пальцы уверенно ведут по сенсорным клавишам. Текст сообщения до ужаса сух и прост. Она знает своего мужа: он не любит, когда о нем беспокоятся, терпеть не может излишней эмоциональности без соответствующего повода. Но ведь этот повод вполне можно считать существенным, верно?       Ты цел?       Эрза сжимает губы, изо всех сил удерживая себя от того, чтобы не позвонить. Ей хочется слышать его спокойный голос, который скажет ей о том, что все в полном порядке и она зря волнуется.       Да. Я в порядке.       Она с шумом выдыхает, роняя голову на скрещенные руки.       Слышала про Стинга. Это ужасно.       Ответное сообщение не заставляет себя долго ждать.       Откуда?       Эрза не успевает набрать текст: Нацу сам отвечает на собственный вопрос:       Утренние новости, верно. И как эти журналюги так быстро все узнают? Не отвечай: это риторический вопрос.       Она тихо смеется, явственно представляя недовольное лицо своего мужа, когда тот пишет ей сообщения подобного рода. Нацу явно раздражен, но цел — в тексте явственно читаются его излюбленные саркастические нотки, от которых вот уже за три года совместной жизни она так и не смогла его отучить. Люблю тебя.       Палец замирает над столь манящей кнопкой «Отправить». Ей кажется, что этого мало. Два слова не вмещают в себя всю степень ее привязанности и зависимости от этого человека.       Люблю тебя. Ты нужен мне       Зеленым окрашивается еще секунду назад серый пиксельный конвертик — сообщение отправлено и доставлено. Эрзе кажется, что кто-то стягивает ей грудь железными обручами, с жестокостью садиста выдавливая воздух из легких.       Слова любви — привычка, от которой уже не избавишься. Рефлекс. Навык, въевшийся в подкорку мозга. Фраза, произносимая механически, заученная наизусть и вечно проигрывающаяся в голове, подобно приевшейся мелодии из рекламы газировки. Они ведь неискренние, эти слова. В них нет жизни, нет настоящего чувства, нет души. Набор букв, бессмысленное клише, употребляемое тогда, когда сказать больше нечего.       Эрза думает, что фраза «Я люблю тебя» горчит, как свежескошенная трава.       Как и ты мне. Скоро буду.       Но сначала мне нужен литр кофе и что-нибудь съедобное.       У ее мужа серые глаза. В их глубине речная тина мешается с серостью бездонного неба, растворенного в прозрачной воде пруда. Он любит хрустящие кислые яблоки и свой мотоцикл. А еще он влюблен в ночное чистое небо — редкость в вечно туманной Магнолии, где искусственный свет фонарей затмевает мерцающую звездную пыль. Эрза не понимает его глубокой очарованности далеким космосом, но принимает ее как данность. Не ей его менять. Не для того она выходила замуж, чтобы портить дорогому человеку жизнь своими нравоучениями.       На душе становится легче, спокойнее, теплее, будто лето расцветает в ее груди.       Я в издательство. МакГарден должна прислать новую главу.       Эрза делает последний глоток — кофе остыл и неприятно горчит — и отправляет чашку в посудомоечную машину, попутно смахнув со стола несколько хлебных крошек. Ей, действительно, нужно торопиться, если она желает провести этот вечер со своим мужем, а не в обнимку с текстовым редактором и новой порцией кофеина.       Потому она спешно накидывает на плечи легкое осеннее пальто из алого войлока, надевает туфли и, подхватив сумку, выскальзывает за дверь их уютной квартиры, запирая тяжелую входную дверь на ключ.       Телефон вибрирует в кармане.       Передай ей мой пламенный привет.       Женщина усмехается, целенаправленно шагая к автобусной остановке в гордом одиночестве. На улице очень мало людей: выходной все-таки.       Пламенный?       И еще к нам иллюстратор новый на работу устраивается. Сегодня у нас собеседование.       Ответ приходит спустя добрых минуты три. Краем глазам Эрза замечает, как из-за поворота появляется ожидаемый ею автобус — почти пустой, если не считать пары сонных человек, что вынуждены работать в это воскресное утро.       Да-да, эта шутка никогда не устареет — основной минус профессии.       Иллюстратор? Надеюсь, он рисует не только ромашки для детских сказок, но и голых женщин, а иначе — скука смертная.       И что за бред? Кто вообще работает по воскресеньям?       Эрза честно пытается сдержать смех, но не выходит. Какой-то взлохмаченный мужчина смеряет веселящуюся незнакомку угрюмым взглядом и вновь отворачивается к окну. Автобус плавно трогается с места. В салоне прохладно, и женщина плотнее кутается в пальто, чуть подмерзшими пальцами набирая ответ.       Это не он, а она. И сомневаюсь, что в нашем издательстве кто-то вообще будет заниматься подобными художествами. Где ты вообще видел голых баб в детских книжках?!       И тебе ли говорить мне про воскресенья, а, вечный беглец?       К слову, подобными сообщениями у нее забит весь телефон. Нацу всегда умудряется засорить ей почту похабными смс-ками в рекордно короткие сроки. Иногда она даже удивляется тому, как судьба вообще свела их вместе: ее — строгую, проницательную и разумную девушку, и его — иногда легкомысленного, смелого и не знающего ни в чем меры раздолбая, тогда еще только мечтавшего стать пожарником. Они ведь столь разные, столь, казалось бы, не подходящие друг другу…       Но Эрзе другого и не надо. Не хотелось, по крайней мере, до сих пор. И она надеется, что положение дел больше никогда не изменится, потому что сейчас они все-таки счастливы, пусть и по-своему.       Не видел, потому и интересуюсь. И вообще, нет в тебе чувства прекрасного.       ЛАДНО. 1:0 в твою пользу, женщина.       Она будто наяву слышит знакомые интонации и родной голос, когда читает сообщение. Но автобус вот-вот подъедет к нужной остановке, и ей пора прекращать эту шутливую переписку. Радует, что она, похоже, сумела хоть немного поднять мужу настроение: Эрза знает, что он всегда во всех бедах винит самого себя. Корни этой его проблемы идут вообще откуда-то из детства. Она даже пыталась когда-то разговорить старшего брата Нацу, но Зереф мгновенно дал ей от ворот поворот и ясно обозначил, что не произнесет ни единого слова об их с Нацу общем прошлом без его ведома.       Окей, обязательно задам человеку этот ужасный вопрос лишь для того, чтобы ты отстал. Мне пора.       Она выходит из автобуса вместе с еще одним пассажиром. Высокий мужчина, кажется, не замечает ее. Да и зачем это ему — обращать внимание на совершенно незнакомую женщину, с которой он никогда больше даже взглядами не пересечется? Но Эрза невольно улавливает украдкой брошенный в ее сторону изучающий взор и спокойно улыбается. Ей не за чем злиться на этого незнакомца: простой человеческий интерес едва ли может ей повредить, а портить кому-то настроение хмурым выражением лица попросту нет смысла. Тем более, когда настроение хорошее.       Другое дело, дорогая.       Я тебя заберу. Дай знать, когда закончишь.       Отвлекшись на телефон, Эрза не замечает неровность на вымощенном гладкой плиткой тротуаре и потому спотыкается, неловко взмахнув руками и испуганно пискнув. От встречи с мостовой зазевавшуюся женщину спасет тот самый незнакомец, вовремя подхвативший ее под локоть и грубовато вздернувший обратно на ноги. Телефон же выскальзывает из руки и летит к земле. Экран расходится сеткой трещин и тревожно мигает — сенсор на долю секунды окрашивается зеленым, а после возвращается к своему привычному виду, но на какое-то изменчивое мгновение Эрзе почему-то кажется, что в этот момент трещинами покрылось не только чувствительное стекло телефона.       Она запоздало наклоняется, чтобы поднять пострадавший мобильник, однако бледная рука с длинными аккуратными пальцами опережает ее — человек, чьего имени она все еще не знает, столь же молчаливо протягивает ей ее телефон, вопросительно вскинув бровь. Эрза благодарно улыбается, не сводя удивленного взгляда с приятного, но явно усталого лица. Точеные высокие скулы, бледные, чуть суховатые губы с размытым контуром, ровный нос и глубокие карие глаза — не будь она замужем, то он бы наверняка ее заинтересовал. Да еще и алая татуировка, пересекающая правую половину его лица, неизменно привлекает внимание. Женщина внезапно спохватывается: откуда вообще эти мысли в ее голове?       — Так вы заберете свой телефон или нет? — в его сильном голосе проскальзывают ноты раздражения.       — Да, — кивает Эрза, сетуя на собственную нерасторопность, и выхватывает пострадавшую аппаратуру из его длинных музыкальных пальцев, — да-да, конечно. Спасибо.       Кожа чуть шершавая, прохладная — ему бы не помешали перчатки в такую погоду.       Мужчина сухо кивает и, сунув руки в карманы своей толстовки, направляется в противоположную сторону, даже не взглянув на застывшую в каком-то зачарованном ступоре женщину. Эрзе кажется, что прямо сейчас, в этот вот момент, она упускает что-то важное.       Она с трудом давит в себе совершенно иррациональное желание узнать его имя и спешно отворачивается, судорожно сжимая в руке вновь мигнувший зеленым телефон. Нужно будет отнести его в ремонт, как будет возможность. Нацу наверняка расстроится — это все-таки его подарок на их годовщину. Но Эрза очень давно хотела поменять телефон: этот ей изначально не очень-то понравился.       Вход в издательство встречает ее сонным охранником и запахом свежей краски. Кивнув приятного вида усатому мужчине на входе, Эрза Драгнил — в девичестве Скарлет — целенаправленно шагает к лифту. Подъем на четвертый этаж занимает крайне мало времени. Тихо звякает оповещение, кабина привычно дергается, замирая на нужном ярусе, и двери с тихим шипением расступаются, являя взору аккуратный чистый офис с серыми стенами.       Эрза с наслаждением вдыхает знакомый стерильный запах чистоты, бумаги, к которому примешивается невесомый аромат белых комнатных лилий, что распустились около суток тому назад. Она любит это место. Это, по сути, почти второй ее дом.       Ее кабинет находится в конце короткого коридора. На узкой, но довольно удобной из-за мягкой обивки, скамье уже кто-то сидит — молодая девушка, которой на вид чуть больше двадцати. Белокурые волосы собраны в аккуратный пышный хвост, однако одна прядь все же непокорно вьется, падая на лицо. Незнакомка нервно прячет ее за ухо, поднимает взор кротких карих глаз на подошедшую женщину и спешно вскакивает на ноги, неловко роняя из рук папку, наполненную изрисованными листами.       — Черт… — девушка вовремя осекается, закусывая нижнюю губу, и бросается подбирать разлетевшиеся бумаги, отчаянно краснея — тонкая бледная шея покрывается бурыми пятнами смущения, алеют щеки и лоб. — Простите, бога ради, я…       Эрза понимающе и спокойно улыбается, без всякого напряжения поднимая с пола один из рисунков и принимаясь его разглядывать: совсем юный мальчишка, задрав голову, с восхищением смотрит на бесконечное звездное небо, раскинувшееся над миром. Короткие пшеничные волосы треплет легкий ветер.       — Маленький принц? — скорее утверждает, нежели спрашивает миссис Драгнил. Девушка выпрямляется, шмыгая носом, и нерешительно кивает. — Мне нравится. Вы пришли сюда устраиваться на работу? — молодая художница вновь согласно склоняет голову. На ее плечах висит небрежно подпоясанный серый свитер, из-под которого выглядывает плотная темно-зеленая футболка. Эрзе кажется, что девушке к лицу синий цвет, но никак не изумрудно-серый, как… как глаза ее мужа. Но с художниками не спорят, верно? — Как ваше имя?       — Люси, — девушка неуверенно улыбается. — Люси Хартфилия.       Имя кажется Эрзе смутно знакомым, но она отбрасывает шальную мысль в сторону, решив, что она не стоит внимания. Ее больше интересуют остальные рисунки, которые сжимает в подрагивающих руках художница.       — Желаете кофе, Люси?       На изящных бледно-розовых губах появляется легкая мерцающая теплом искренняя улыбка.       — Вы даже не представляете, как сильно.       Спустя несколько часов в кармане Хартфилии лежит долгожданный прямоугольник из пластика — пропуск в ее новую жизнь.       А Эрзе кажется, что где-то она допустила ошибку, но, где именно, показать сможет, увы, только время.