Так или иначе

      На следующий день Эмма нашла Реджину в саду. Женщина подстригала сучья, увлеченно разглядывая стебли и листья, и поэтому не заметила, как неслышно подошла блондинка.       − Ты ухаживаешь за ним каждый день? − спросила Эмма, вызывая у брюнетки испуг.       − Оно нуждается во мне. К тому же, это помогает думать, − спустя минуту ответила Реджина.       − Ты отлично справляешься, − любуясь раскидистой кроной, похвалила ее девушка. Брюнетка чуть зарделась и обернулась к Эмме.       − Это сила привычки, − проговорила она, избегая взгляда зеленых глаз. Но вместо этих слов Эмма услышала другие, тяжелые: "Мне нужно о ком-то заботиться". Она в который раз поразилась тому, сколько в этой женщине не истраченной любви, которую ей не довелось заметить раньше. Ведь ее собственный сын был тому ярким подтверждением. Он купался в любви. Просто куда легче поверить, что тебя ненавидят, что ты не нужен, чем в то, что ты любим. Эмма понимала, что для Генри она в одночасье стала избавлением от всех проблем. Такое бывает, когда ребенок приезжает к одному из разведенных родителей и видит вседозволенность, которую тот готов ему предложить. Ведь это плата за невнимательность и неучастие в его жизни. А дома ждут правила, требования, которые нужно соблюдать. "Трава всегда зеленее по ту сторону забора"... Да, определенно, у Эммы она была самой зеленой во всем Сторибруке.       − Голд ведь ничего не сделает им, правда? − она заснула и проснулась с этим вопросом. Долгие часы ночи Эмма провела, размышляя над мотивами мужчины. И не могла понять. Она силилась вспомнить, что, может быть, хоть раз почувствовала исходящую от него лукавость, следы лжи, но просто не придала этому значения, потому как все мысли женщины были заняты сыном. Но сколько Эмма не прокручивала их разговоры в голове, так и не смогла нащупать в них что-то притворное, наигранное. Голд не врал. Ни разу. Умалчивал − возможно. Но не врал.       − Когда рядом с ним эта книжная моль? − усмехнулась Реджина, заставляя девушку нахмуриться. Она не понимала, почему этой женщине всегда необходимо язвить и давать всем обидные прозвища. Ведь Реджина сама имеет такое, неужели ей от этого не больно?       − Белль положительно на него влияет. Так что, отвечая на твой вопрос: нет, не сделает.       Реджина подхватила ножницы и положила их на дно корзинки, с которой неизменно приходила в сад. Взгляд ее темных глаз зацепился за роскошные бутоны роз, и она наклонилась к цветку, вдыхая сладкий аромат. Блаженно закрытые глаза и мимолетная улыбка подействовали на девушку как чертов электрический разряд. Эмма не могла отвести от нее взгляда, ощущая себя влюбленным подростком. Будь у Реджины коса − она непременно за нее бы дернула. Однако когда Реджина выпрямилась, блондинка поспешила запрятать на самое дно те чувства, которые вспыхнули в ней при увиденной картине.       − Расскажи мне, как он, − и Эмме даже не нужно было задумываться, чтобы понять, о ком шла речь. Она знала, что принесет своими словами боль, ведь не видеть своего сына, не чувствовать его тела, плотно прижатого к своему, и не слышать слова "мама" было больно. Девушка была в этом мире относительно недавно, но уже чувствовала холодное отчаяние, сковывающее все внутренности. А Реджина жила с ним последние месяцы, если не годы. Но Эмма также знала, что брюнетка привыкла к боли, и чувствовать ее было все равно лучше, чем не чувствовать ничего. Ведь это означало, что ты способен чувствовать.       − У него проблемы с математикой, − проговорила Эмма, замечая, как при этих слова Реджина нахмурилась. − Он рассказал мне, что обычно домашнее задание вы делали вместе. Но я... я не понимаю алгебру. И Дэвид не понимает. У нас это, видно, семейное. А Снежка, по его словам, может только помочь разобраться со скворечником и анатомией птиц. Из-за этого над ним смеются в школе, и он ходит как в воду опущенный. Я так полагаю, что его больше задевает тот факт, что в класс вместе с ним ходит Грейс. Его уши очень мило краснеют, когда они сталкиваются на улице, − девушка ухмыльнулась, улыбаясь воспоминаниям, и в последний момент вспомнила, что Реджина не может их разделить. Она тут же почувствовала вину и заглянула в лицо женщины, которое осталось непроницаемым. Мысленно вздохнула.       − Еще он стал больше времени проводить в конюшне. Дэвид учит его держаться в седле, но, Боже, лучше бы он научился сначала сам, − блондинка облегченно выдохнула, когда увидела тень усмешки, скользнувшую на пухлые губы. − Иногда к ним присоединяется Мэри Маргарет, но ее лицо каждый раз выражает неуверенность, словно лошадь взбрыкнет и кинется прямиком в лес.       − Когда-то она действительно так и поступила, − мимоходом кинула Реджина, привлекая своей репликой внимание шерифа. Эмма заинтересованно склонила голову на бок.       − Расскажешь? − с сомнением спросила она.       − Думаю, я не та, кто должен рассказать эту историю.       Эмма кивнула. Что ж, будет тема для разговора с матерью, когда они вернутся обратно. Если вернутся.       − Я не преувеличивала, когда говорила, что он тоскует по тебе, − мягко проговорила Эмма, наблюдая гамму чувств, что проносится по смуглому лицу. Радость и боль. Первое от того, что Реджина все же оказалась не настолько безразлична собственному сыну. Второе от того, что он страдал, а какая мать захочет причинять своему ребенку боль. Пусть и непреднамеренно. − Он...       − Что? − вцепилась в это женщина. Однако теперь пришла очередь Эмме качать головой.       − Думаю, я не тот, кто может рассказать эту историю.       Реджина сузила глаза наподобие своего альтер эго в городе и склонилась к ножке цветка. Вынув ножницы, она аккуратно срезала розу и положила ее в корзину.       − Когда Генри был маленьким, он любил бегать по саду. Тогда как раз распустились розы. Мне потребовалось много времени, чтобы они стали такими же красивыми и пышными, − брюнетка протянула ладонь, показывая ею на роскошные бутоны, и улыбнулась. Эмма поняла, что эта улыбка была посвящена ее воспоминаниям. Одним из самых счастливых в жизни. Такой теплой и лучистой она была. − Была суббота, мы решили посмотреть фильм и приготовить печенье, но мне позвонила секретарь и сказала, что необходимо решить кое-какие рабочие вопросы. Они заняли куда больше времени, чем я ожидала. И когда мое отсутствие перевалило за час, Генри пришел ко мне в кабинет и робко положил охапку роз с моего сада, − представив себе это, Эмма улыбнулась. − Я не знала, что мне делать и говорить, просто смотрела на него и на цветы, и мое сердце обливалось кровью.       Против воли, Реджина рассмеялась. И если та мягкая улыбка, что расцветала на ее губах каждый раз, стоило им начать говорить о сыне, поразила блондинку, то этот смех, не жестокий, с издевкой, а легкий и почти девчачий и вовсе вскружил ей голову.       − Мы долго смотрели друг на друга, а потом он сказал: "Мамочка, поиграй со мной". Как я могла на него злиться? − лицо Реджины светилось изнутри, пока она рассказывала этот случай из детства Генри. И Эмма была благодарна ей за это. За то, что в эту минуту она приоткрыла две двери: в жизнь Генри, при которой она не присутствовала, и в свою душу, в которую Реджина никого не пускала.       − Он наверняка в этот момент был очарователен, − высказалась девушка.       Женщина задумчиво подняла глаза к небу, на котором впервые за все их время вместе стали собираться тучи.       − Он всегда очарователен, − прошептала она, и ее щеку окрасила холодная капля.

***

      Эмма шла по коридорам замка, заставляя себя заглянуть за каждую дверь, что ей попадалась. Девушка старалась по возможности не докучать Реджине, хотя и чувствовала, что ее присутствие рядом с каждым днем становится все более необходимым. А дни шли. Спустя время Эмма с ужасом осознала, что провела в этом мире намного больше, чем рассчитывала. И самым страшным было то, что она не знала, сколько еще ей предстоит здесь задержаться. Недели, месяцы, годы? Да и был ли этот шанс на благополучное возвращение домой? С каждым часом он казался ей намного призрачнее, и на смену первоначальному страху приходило отчаяние. Словно внутри выключили свет, и все погрузилось в бесконечную зиму.       Затерявшись в этих мыслях, Эмма нашла на стену и больно стукнулась лбом. Вскрикнув, она потерла ушибленное место и в удивлении обнаружила перед собой дверь. Не раздумывая, девушка нажала на ручку и увидела неширокую лестницу, спускающуюся вниз. Расстояние до стен по обе стороны от нее было очень маленьким, а ступени − крутыми, когда она оставляла их за собой. Внизу ее встретило пыльное помещение, и она зажгла несколько ламп, додумавшись взять с собой спички. Паутина вокруг вызвала у нее отвращение, но стоило взгляду панорамно охватить помещение, как дыхание осталось в ее горле и она подошла ближе к противоположной стене.       Не оставалось сомнений, что ту пустоту, что она видела в обрамлении изысканной рамки в одном из коридоров, когда-то заполняла эта картина. Эмма была готова руку дать на отсечение. На ней были изображены трое.       В центре картины на троне сидел мужчина в преклонном возрасте. Она тут же узнала его, потому как несмотря на годы, отразившиеся в виде морщин на его лице и седых прядей в волосах, а также обрюзгшей фигуры, эти глаза она узнала бы из тысячи. Руки ее деда лежали на подлокотниках, пока по обе стороны от трона в по-разному застывших позах стояли две молодые женщины.       Лицо матери ничуть не изменилось. Все такие же открытые в робкой надежде и лучащиеся лаской глаза, милая добрая улыбка и прелестные темные кудри, обрамляющие это дышащее свежестью и обаянием юности лицо. Она была одета в белое платье, простое, но изысканное, какое и подобает носить такому нежному цветку, как ей. Глядя на девушку, Эмма удивленно поразилась тому, какой должна быть ярость к этому невинному существу, что кому-то придет в голову убить его. Ладонь Белоснежки лежала на плече отца, и девушка казалась расслабленной.       Чего не скажешь о другой женщине, расположившейся по левую руку от Короля. Ее фигура, захваченная в платье винного цвета, выражала напряжение, и рука, на которой красовались перстни, располагалась на краешке трона, словно боясь даже дотронуться до мужа. Темные глаза с поволокой смотрели холодно, и этот взгляд так сильно отличался от того, что видела Эмма на другой картине. Словно видела двух разных людей. Та печаль молодой девушки, чья молодость и свежесть оказались отданы стареющему Королю, уступила место ожесточению, к которому блондинка привыкла, общаясь с мэром. Она выглядела похудевшей, но опасно красивой, как одна из тех красных роз, что росли в ее саду. Высокие скулы оттеняли румяна, а губы были подчеркнуты привычным для Эммы красным оттенком помады. Густые смоляные волосы были собраны в искусную прическу, которую обрамляла королевская корона, в то время как в волосах матери законно сидела диадема. На ее шее красовалось рубиновое ожерелье, и то, что оно находилось у самого горла, сказало девушке о многом. С картины на нее смотрели две противоположности: погожий летний день и суровое зимнее утро. И мужчина, расположившись между этими двумя неординарными и привлекательными женщинами, выглядел счастливым и довольным.       Глядя на этот семейный портрет, Эмма почувствовала ярость. Она смотрела на отца и дочь, гармонично выглядящих вместе и буквально лучащихся счастьем, в то время как Реджина казалась чужой на этой картине, словно была незнакомкой, явно несчастной в своей роли. Какими нужно было быть слепцами, чтобы не замечать этого? Ведь достаточно всмотреться в эти карие глаза, и ты никогда не сможешь уже забыть тот пустой взгляд, с которым они на тебя смотрят. Все это было столь несправедливо, что девушка ничего не могла поделать с горящим от негодования лицом. Она смотрела на Реджину, обворожительную и притягательную Реджину, и тягостное впечатление от ее лишенных света глаз и этого вылепленного словно маска лица тяжелым камнем опустилось ей на грудь, мешая продохнуть. Чтобы ни случилось после смерти Короля, это пошло ее матери на пользу.       С этими мыслями, она покинула помещение и взобралась наверх. Прикрыла за собой дверь и столкнулась взглядом с искрящимися болью и злостью глазами. Последнее, что хотела Реджина, чтобы кто-либо видел этот портрет. Именно поэтому его не было в фамильном коридоре. Она не знала только, почему не сожгла его в тот же день, как только яд отравил кровь Леопольда, и его замершее навсегда тело не погрузили под слой земли. Сейчас это могло бы избавить ее от той жалости, что она видела в глазах Эммы. Но когда она уже готова была открыть рот и высказать свое негодование, блондинка опередила ее. В следующую секунду тело Эммы оказалось напротив нее, а рот девушки прижался к ее губам. Трепетно и сладко.       Упершись ладонями ей в плечи, Реджина дождалась, пока девушка отпустит ее. Темные глаза смотрели пораженно на решительное лицо Эммы, и когда брюнетка увидела то, что так искусно прятала от нее блондинка, непроизвольно ахнула. Ее словно ударили под дых, вышибая весь воздух из легких. Ведь это не может быть по-настоящему, не может. Не может.       Может.       − Когда? − спросила она, не доверяя своему охрипшему голосу.       − Достаточно давно, − Эмма подошла ближе, не предпринимая попыток еще раз ее поцеловать. Она ждала, когда Реджина полностью осознает происходящее, игнорируя желание вновь почувствовать эти губы на своих.       − Почему?       − Мы не выбираем тех, в кого влюбляемся, Реджина, − нежно рассмеялась Эмма. − Просто влюбляемся.       − Ты не можешь, не в меня, − твердо проговорила брюнетка. Вся веселость вмиг сошла с лица девушки, и она посмотрела серьезно.       − Тебя смущает, что я... женщина? − несмотря на то, что в ожидании ответа что-то тяжелое опустилось на грудь Эммы, она не могла этого не спросить. Они были из разных миров, в буквальном смысле. Еще ни в одной сказке она не читала, чтобы принцесса влюбилась в принцессу. А если такое действительно имело место быть, то об этом здорово умалчивали. В том мире, откуда пришла Эмма, это считалось нормальным. Она сама экспериментировала в юности − в эти годы это называется поиском себя. Когда она забеременела, то посчитала, что с нее попыток достаточно. После предательства Нила были лишь связи, одноразовые и безболезненные: бросала она, бросали ее. Мужчины и женщины, − сплошная вереница тел, − горячих, страстных, желанных. Эмма получала желаемое и уходила, а они никогда не пытались ее задержать. Ведь здесь не участвовали чувства.       Но сказочный мир Реджины − разве там не было все стандартизировано? Даже утрировано? Никакой свободы выбора и никакого шага в сторону. Может быть, вся видимая порочность этой женщины ограничивалась лишь занятием любовью с Грэмом в спальне, пока в другой мирно спал сын?       − Нет, − прерывая рой вопросов, возбужденно носившихся в ее мозгу, прохрипела Реджина. Она заметила, как Эмма сделала еще один шаг, и лишь сильнее вжалась в стену.       − Тогда почему ты считаешь, что тебя нельзя полюбить?       Эмма никогда бы не призналась в этом Реджине с ее и без того раздутым самомнением, что она не раз замечала те взгляды, что бросал в ее сторону Грэм, стоило брюнетке оказаться в его поле зрения. Возможно, он ничего и не чувствовал с ней. Но вот к ней − определенно. Тело охотника всегда вытягивалось по стойке смирно, и он тяжело глотал, провожая ее спину. В его светлых глазах сквозило восхищение этой надменной женщиной. Они с Эммой знали друг друга не так долго, чтобы его увлечение ею, как новой книгой, переросло в какое-то большое чувство. Но между Грэмом и Реджиной оно было всегда − то, что люди ощущают, познав друг друга полностью, − некая родственность душ.       − У тебя жар и бред, − прошептала брюнетка. Эмма на это лишь усмехнулась: давно она уже не ощущала голову столь чистой.       − Чтобы ты ни думала, чтобы кто-либо о тебе ни думал, тебя можно полюбить. И мы с Генри тому подтверждение, − Эмма наблюдала, как пухлые губы неверяще приоткрылись, и сквозь них вырвался теплый воздух. И когда Реджина покачала головой, она широко улыбнулась на такую яростную борьбу. Курьезная вещь − сила привычки. Однако девушка слишком далеко зашла, чтобы позволить ей одержать победу в этой схватке. Тот момент, когда ты получаешь все или ничего.       − Генри любит тебя. Я знаю это, потому что иногда мне больно. Больно знать, что он нуждается и в твоем одобрении тоже. Что ему мало одной меня, хотя раньше, казалось, меня ему достаточно. Знаешь, в такие моменты мое эгоистичное материнское начало просто вопит, − тихо прошептала Эмма, потому что... Реджина знала. Отлично знала, каково это делить своего ребенка с другим человеком и видеть, что в его объятиях он получается больше удовольствия, нежели в твоих.       − И тебя люблю я, − уже громче проговорила девушка, заглядывая в испуганные карие глаза, которые словно говорили, что брюнетка готова остановить ее в любую секунду. Но она этого не сделала, а лишь продолжила глядеть на Эмму своими огромными шоколадными глазами. Молчание Реджины придало ей уверенности.       − Раньше я не понимала, как это важно, чтобы ты была рядом. Чтобы в восемь утра ты появлялась в мэрии, а затем звонила в участок и приказным тоном требовала прислать отчет. Или приходила ко мне на работу и выносила мозг очередным приказом, который я должна выполнять. Но теперь это важно для меня. Важно, потому что без тебя стало сложно и пусто.       Картина с той красивой надменной женщиной в платье бургундского вина разбивалась об образ юной, чистой девушки, смотревшей с портрета в потайной комнате. Она разбивалась прямо на глазах Эммы, когда Реджина взмахнула ресницами, и девушка увидела влагу, скопившуюся в уголках ее глаз. Теперь в них читалась мольба, словно слова Эммы могли что-то разрушить. И если этим были железобетонные ограды, окружавшие душу Реджины, она готова была идти до конца.       − И я готова ссориться с тобой каждый день, но только чтобы ты жила в своем особняке, в окружении этих роз и белых стен, − глаза Эммы опустились на пухлые губы, но в лице осталась решительность. − Бросала мне вызов и отпускала едкие комментарии по поводу чрезмерной нежности Мэри Маргарет. Обнимала Генри и читала ему сказки, потому что парню не нравится, как их читаю я, − девушка усмехнулась, напоминая себе в мыслях, что Генри уже одиннадцать, а он все еще требует истории на ночь. Она почувствовала нестерпимое жжение в глазах, предвестник подступающих слез, и посмотрела на пол, стену, потолок, стараясь их отогнать. − Потому что ты нужна нам, Реджина.       И когда последние слова упали в пустоту коридора, Эмма ожидала чего угодно, но только не лилового тумана, поглотившего Реджину и оставившего после себя лишь терпкий аромат жасмина.

***

      Когда Реджина призывала магию, она не думала о конкретном месте, где хотела бы оказаться. Главное, чтобы подальше от Эммы и ее слов, которые переворачивали внутренности и заставляли кровь шуметь в висках. Не потому, что в них было что-то особенное, хотя и это, конечно, тоже. Они были особенны для нее. А потому что давно никто не говорил ей, что она нужна и любима. Такая, какая есть, со всеми пороками и недостатками.       Все время люди, прочно входившие в ее жизнь, пытались слепить из нее то, что им хотелось видеть: мать − послушную дочь, будущую Королеву; Белоснежка − добрую подругу и участливого слушателя; Леопольд − приемлемую замену своей жене. Их было так мало, но они все смогли разрушить ее так сильно, что впоследствии Реджине пришлось собирать себя заново. Из уродливых, испорченных и покореженных осколков, на которых стояли их отпечатки. И она посчитала, что наконец стала самой собой. Так, утрата веры стала последствием жестокого воспитания Коры, предательство Мэри Маргарет − причиной ее бессмертной жажды мести, а результатом властного и требовательного надзора Короля − нетерпимость к любому проявлению чувств не только чужих, но и своих.       Она уже давно не верила в людей. Этих примеров ей с лихвой хватило, чтобы убить всю надежду в человечество. Человек − жалок. Он ничто против своих слабостей. Грэм не любил ее, но спал с ней, потому что он мужчина. Потому что он не мог устоять перед ее голосом, которому она намеренно добавляла соблазняющую хрипотцу и сладость, телом, ухоженным и красивым, властью, которой она располагала в этом городе и которая сулила ему громадные возможности. И если в Зачарованном лесу она принуждала его ко всему, в крепкой хватке сжимая красное сердце, то в новом мире, в котором не было магии, не было в этом необходимости. Он приходил каждую ночь сам. Потому что он слаб. Потому что у каждого человека есть слабости.       Для нее ею стала слепая и безграничная любовь к сыну. И Генри манипулировал этим. Если бы он в итоге попросил луну с неба, она бы в лепешку расшиблась, но достала ее. И даже не особо расстроилась, если бы он выкинул попрошенное в урну. Ведь для своего ребенка ты делаешь особенные вещи не потому, что хочешь услышать благодарность в ответ. А потому что просто не можешь иначе.       Реджина прислонилась спиной к двери своей спальни и закрыла глаза, прокручивая недавно случившееся. Она продолжала слышать слова Эммы, видеть ее теплую улыбку и взгляд, полный пугающих своей искренностью эмоций. Брюнетка вновь заводила шарманку, получая от сменяющих друг друга картин и слов и муку, и отраду. Она не хотела верить Эмме. Но верила. Женщина знала, каково это, когда тебя целуют с любовью, с вожделением, с ненавистью. Ее губы давно забыли поцелуи Дениэла, но она помнила и лелеяла те чувства, что при них возникали. Лучше помнила сухие губы мужа, властно накрывавшие ее рот, и то омерзение, что вынуждало ее крепче закрывать глаза и терпеть, когда эта пытка закончится. Следом узнала, каково это, когда с ненавистью целуют тебя. Поцелуи Грэма она помнила лучше всех. Они были пусты и равнодушны как с его, так и с ее стороны. Просто физиологическая потребность, не более.       Эмма же шла против правил. Она целовала ее осторожно, будто Реджина была чем-то хрупким и дорогим, будто она давала ей шанс на отступление, если для женщины этого окажется слишком. И в то же время − решительно и властно, словно для нее уже не существовало вопросов. Словно Эмма уже все для себя решила.       Оттолкнувшись от двери, Реджина прошла внутрь спальни. Нужно было скорее решать проблему пребывания девушки в этом мире. Как вообще можно так целовать человека, которого ненавидишь? А то, что блондинка ее ненавидела, и эта ненависть была взаимной, Реджина не сомневалась. И то, что сказала сегодня Эмма − лишь последствия ее недуга, не более. Не нужно принимать их всерьез. Потому что, если примешь...       Брюнетка опустилась в кресло и взяла в руку расческу. Ее глаза задумчиво блуждали по зеркалу, словно в ожидании, что оттуда появится вездесущий Сидни и обыденно спросит "Что желает Ваше Величество?" Она всегда знала. Но сейчас рассеянно глядела на свое отражение, пока мысли блуждали далеко.       У нее были твердые поводы для ненависти. Пока в этом мире есть Эмма Свон, Генри никогда не будет принадлежать только ей. Всегда придется делить его с ненавистной Мэри Маргарет, пастухом принцем и этой раздражающей блондинкой, живущей своими ценностями и правилами, которые ей, Реджине, никогда не понять. И мальчик всегда будет уходить, оставляя ее наедине с собственными демонами и страхами. Оставляя ее одну.       Реджина полагала, что Эмма является для нее открытой книгой. Так и было. Но к собственному удивлению, она продолжала открывать в ней все новые грани. Ее врожденное благородство и приобретенную жестокость. Душевное ребячество и природную силу. Она смотрела в эти зеленые глаза, глядящие непозволительно откровенно и чересчур проницательно, и понимала, что за ними кроется так много неизведанного. И лишь сама девушка могла позволить увидеть, что именно. Реджина понимала это, потому как когда-то возвела такие же стены и превратила свои глаза в зеркало, а лицо в маску. Так было проще жить и принимать удары судьбы. Зато никто и никогда не считал ее уязвимой и слабой.       Но она заигралась в собственную игру, которая заключалась в подмене реальных чувств людей на выдуманные. Брюнетка принимала страх за уважение, покорность за любовь. Эмма же отказалась играть в эту игру и задала новую, правил которой не сказала.       Она вспомнила два поцелуя, что они разделили между собой, и ухмыльнулась. Интересно, какой была бы реакция Белоснежки, узнай она, что ее дочь целует многолетнего врага? Целует с такой яростью, ненавистью и вожделением, как в тот день в склепе, и с такой нежностью, заботой и теплотой, как сейчас.       − Лишилась бы чувств, − вслух ответила Реджина, расчесывая пряди волос.       Рука задрожала, и расческа выпала из ослабевших пальцев, пока пустой, широко открытый взгляд остановился на собственном отражении. Разве это не то, чего она ждала столько лет? Ей никогда не убить принцессу, не теперь, когда за нее горой стоит не только пастух, но и собственный сын. Генри никогда не простит ей смерти Мэри Маргарет. Да и смерть − слишком простая участь для мерзавки. Она поступит умнее − разрушит ее. Разрушит через человека, который ей дороже всего. Который представляет для нее смысл жизни, смысл всего существования...       Взмахом руки женщина затянула пряди в высокую прическу. Ей и не придется ничего делать, Эмма сделает все сама. А она получит все и сразу: сына и долгожданную месть. Она докажет, что может получить все и сразу. И получит.

***

      Эмма дала ей достаточно времени. Она побродила по замку, зашла в бальный зал и вновь задержалась у каждой картины, с особой тщательностью рассматривая их богатые рамки и потускневшие цвета. Вышла в сад, надеясь, хотя и тщетно, увидеть Реджину в своей привычной стихии, но, обогнув дерево, вернулась в замок. И уже потеряв надежду, увидела Королеву, мерно ступающую по главной лестнице. Ее темно-алое платье походило на то, что Эмма видела на картине, а прическе не хватало лишь усыпанной камнями короны, чтобы сходство стало максимальным. Черные глаза сияли фосфоритным блеском, и это делало их и прекрасными, и пугающими одновременно.       Потерявшись в собственных чувствах, вызванных одним присутствием этой женщины, Эмма безропотно стояла у подножия лестницы, следя за каждым ее шагом и движением тяжелого платья. И когда Реджина оказалась на последней ступени, девушка тяжело сглотнула, боясь того, что теперь последует.       − Реджина... − Реджина подняла на нее свои темные глаза, словно ища что-то в чертах блондинки. Взгляд бегал по лицу Эммы, пока не остановился на губах, а сама женщина не сделала еще шаг, становясь на один уровень с девушкой. Прежде чем Эмма смогла прочитать что-то во взгляде напротив, изящные руки коснулись ее лица, а губы опалило горячим дыханием.       Когда пухлые губы опустились на ее, блондинка почувствовала, как мир вокруг переворачивается, а реальность взрывается тысячами оттенков. Этого не может быть или может? Может ли быть так, что Реджина тоже к ней что-то испытывает? Может ли теперь все измениться?       Вопросы в ее голове синхронно умолкли, когда мягкий язык нежно провел влажную линию по ее сомкнутым губам, и они распахнулись сами собой. И когда смоляные ресницы скользнули вниз по ее щекам, девушка тоже закрыла глаза, отдаваясь поцелую. Пальцы женщины зарылись в светлые локоны, пока язык продолжал исследовать рот Эммы. На секунду в мыслях девушки пронеслось, что поцелуй был слишком искусным и трезвым, но умелые движения языка и массирующие поглаживания затылка убили зерна сомнений, и руки девушки сами опустились на талию Реджины, притягивая ее к своему телу.       Реджина осторожно приоткрыла глаза и взглянула на трепещущие русые ресницы. Пухлые губы двигались по давно заведенному механизму, отработанному за эти годы. Она отлично знала, как одним поцелуем лишить человека воли. И делала это и с мужчинами, и с женщинами. И сейчас, судя по сжимающимся на ее спине ладоням и набирающему обороты поцелую, делала то же самое с Эммой. Но когда губы девушки увеличили натиск, а она резко распахнула глаза, встречаясь взглядом с Реджиной, женщина поняла, что ее выверенная система дала сбой. И грубый толчок это лишь подтвердил.       − Не знаю, что ты делаешь, − сквозь зубы прошептала блондинка, − но со мной такое не пройдет.       Эмма прижала Королеву к перилам и внимательно всмотрелась в красивое лицо. В его отсутствующее выражение и пустые глаза. Ни дать ни взять − живая кукла.       − Ты же этого хотела, − терпко произнесла Реджина, обдавая ее сладким дыханием. Слишком сладким, подумала Эмма.       − Нет, не этого, − ответила девушка. Ее руки легли на плечи брюнетки и легко встряхнули ее. − Не этого!       − А чего же тогда?! − крикнула Реджина, и ее голос эхом отразился от многовековых стен. Эмоции прорвались за вылепленную маску и осели на губы горькой пленкой, пока черные глаза наполнялись жизнью и злобой. Смуглая кожа покраснела и венка на лбу женщины запульсировала в такт ее сердцу, пока тело лихорадило как в припадке.       − Посмотри на меня, Реджина, − тихо попросила Эмма. Ее сердце болезненно сжалось, пока она ждала, когда брюнетка выполнит ее просьбу. Глаза Реджины были пригвождены к стене позади Эммы, а губы сжаты в тонкую линию. − Посмотри на меня...       Бархатные глаза медленно скользнули по ее лицу. Мука и отчаяние, читавшиеся на их дне, поразили девушку, и она оторопело отпрянула назад. Из ее легких словно выкачали кислород и заменили литром воды, и Эмма старалась сделать вдох и не могла. Она смотрела на женщину перед собой, на ее горящее от ненависти и злобы лицо, на обольстительную фигуру, облаченную в идеально сидящее платье, и поняла, что ничего не изменилось. Что между ними ничего не изменилось и не изменится. Они никогда не перейдут за рамки шерифа и мэра, тех ролей, которые вольно приняли при первой встрече, даже если отношение Эммы к Реджине изменилось. Реджина никогда не сможет унять в себе этот вихрь, сплетенный из гнева и вражды. Ни ради сына, ни ради Эммы, ни даже ради самой себя.       Слабость, разлившаяся по всему телу блондинки, была ничем по сравнению с той болью, что она чувствовала вонзившейся иглой в сердце. И мир, еще недавно вращавшийся со скоростью кометы перед ее глазами, болезненно замер и обесцветился. Она смотрела перед собой и не видела ничего. Лишь облик величественной и прекрасной Злой Королевы, жесткий, бессердечный и кровожадный. Даже в самые худшие времена, когда она наблюдала слезы Генри из-за приемной матери и страх, написанный на лице принцессы, она никогда не видела в Реджине персонажа из дурацкой книги сына. Видела женщину: ненормальную, несчастливую и одинокую, привыкшую вымещать на других свои разочарования и беды. Привыкшую бороться и быть против всего мира в достижении собственных безумных прихотей. И Эмма уважала ее за ту внутреннюю силу, что живительным ключом била в Реджине. Но не теперь, когда стала зависима от этой психопатки и имела чувства к ней.       − Почему? За что ты меня ненавидишь? − хрипло спросила она, обводя помещением взглядом. − За что ты ненавидишь меня, Реджина?       При звуке своего имени женщина вздрогнула и крепче прижалась к перилам. Кровь в ее венах успокоилась и заледенела, а глаза нашли широко распахнутый светлый взгляд.       − За что? − уже громче проговорила Эмма, ощущая, как на место опустошению приходит гнев, вызванный молчанием брюнетки. − Ответь, Реджина! − требовательность в ее голосе достигла пика и пробилась сквозь стальную броню вокруг Королевы.       − Потому что ты − это ты! − рявкнула Реджина, отталкиваясь от перил. − Потому что ты − дочь Белоснежки, и в тебе заключается ее счастливый конец, которого она была лишена по праву, а ты ей его преподнесла! Потому что ты − мать моего сына, который предпочел и всегда предпочтет тебя и твою семейку мне, даже несмотря на то, что я люблю его и всегда любила, чтобы он ни думал! Потому что ты − чертова Спасительница и у тебя на судьбе написано спасать всех и каждого от ужасной Злой Королевы! Потому что... потому что ты всем нужна... − голос Реджины дрогнул, и она устало привалилась обратно к дереву, обнимая себя руками, −... а я никому. Я никому не нужна.       − И никогда не была, − прошептала женщина. Ее темные глаза остановились на девушке, и она прикусила губу. Какой был смысл скрываться за возведенными стенами сейчас, когда для них обеих не существовало никакой надежды на будущее. Когда они обе оказались в ловушке, выхода из которой не было. Когда они обе потеряли то, что любили больше всего на свете. − Моя мать, она особо никогда не нуждалась в ребенке. Ей была нужна девочка, дочь: красивая, яркая и остроумная. Чтобы она смогла пробиться за ее счет в высшие круга, куда ей, по причине ее происхождения, дорога была закрыта. И у нее получилось, для нее счастливым билетом стала я. На мои планы, мечты ей было глубоко плевать. Она слишком долго ждала своего шанса и не собиралась его рушить из-за капризов девчонки, на которую угробила столько времени и сил. Поэтому, когда я стала сопротивляться, она убила всех, кто был мне дорог. Это заметно упрощает дело, как оказалось.       − Мой муж, − Реджина хмыкнула и вцепилась в себя еще крепче, вызывая этим неприятный позыв в животе Эммы. − Наверное, он был отличным Королем и прекрасным отцом. Он всегда был внимателен и добр, его благородство не знало границ. Подданные боготворили его, как и крошка дочь... − брюнетка перевела дыхание и крепко зажмурилась. − Ему я тоже оказалась не нужна. Мои функции ограничивались позированием перед фамильными портретами и королевским ложем. Последним он пользовался с особым рвением, и после его смерти я еще долго ощущала на себе следы его пальцев и губ.       Реджина передернулась и провела пальцем по рту.       − Ему нужна была красивая оболочка для полноты картины. Кукла, с которой он мог бы еще и развлекаться по ночам, а также хвалиться перед своими друзьями и слушать их восторженные комментарии. Было ли ему дело, что я годилась ему в дочери, и пока его собственная дочурка цвела и пахла, я чахла в этом замке, в окружении людей, для которых была лишь заменой рано ушедшей Королеве? Не думаю. Он делал все для Белоснежки, а для меня... для меня, как ему казалось, он уже все сделал. Ведь о чем еще может мечтать девушка в моем возрасте? − рассмеялась Реджина.       − Но настоящую боль и муку ты ощущаешь, когда оказываешься ненужным своему ребенку, − женщина перевела взгляд на Эмму, и вместо боли на девушку посмотрела кромешная пустота, зияющая в черных глазах. − У него теперь есть семья, о которой он всегда мечтал: сказочная элита. В ней нет места для Злой Королевы. Я не нужна ему. И я не выдержу вновь этой боли, когда он поймет, что в моем присутствии в его жизни нет надобности, и откажется от меня. Называй меня эгоисткой, Свон, но я устала быть заменой для всех.       − Ты нужна мне, − повторила Эмма. Девушка подошла вплотную к Реджине и всмотрелась в безэмоциональные карие глаза. Ей выть волком хотелось от того, насколько эта женщина не верила в себя, в собственную значимость.       − Зачем?       − Потому что никто не поймет меня так, как ты, − слова скользнули с губ прежде, чем Эмма успела осознать, сколько в них истины. − Все это время ты читала меня как открытую книгу. А я − тебя. Знаешь, почему? − блондинка помолчала. − Потому что мы похожи. Я еще в детском доме уяснила, что никому не нужны поломанные вещи. И дети поломанные тоже не нужны. Все хотят чистого, невинного и неоскверненного. Все хотят живой пластилин, из которого можно слепить то, что нужно. Что нравится. Мы же для этого не годимся.       − Родители, Генри и все эти сказочные существа видят во мне человека, которого им хочется видеть. Ведь я просто не могу не соответствовать тому идеалу, который они создавали обо мне все эти годы. Даже если это и так, они никогда от него не откажутся, ведь легче видеть этот идеал, чем человека, каким я являюсь на самом деле.       − Но не ты, − Эмма покачала головой. − В тебе нет этой веры, которая ослепляет. Ты видишь меня насквозь, потому что знаешь, чего стоит эта жестокость, это хладнокровие, эта отрешенность. Ты знаешь, откуда они взялись, и знаешь, что они никогда не исчезнут. Что это те якоря, что всегда будут напоминать нам о том, кто мы есть на самом деле.       Эмма во все глаза смотрела на Реджину. Лицо девушки покраснело, а взгляд приобрел безумный блеск. Рядом с этой женщиной ей не нужно было притворяться, не нужно было прятать настоящую себя за обликом героя. С ней ей можно было быть честной, какой не получалось быть даже с самой собой.       Реджина оперлась о поручень и стиснула его пальцами. Приоткрыла пухлые губы и вдохнула воздух, отказывая себе в желании почувствовать аромат рядом стоящей женщины. Она глядела на бледно-розовые щеки и светлые ресницы, обрамлявшие полные решимости и хмельной дерзости глаза. На медленно вздымающуюся грудь и находящиеся в сантиметрах от ее тела сильные руки. Крепче сжала пальцы, впиваясь подушечками в скользкий мрамор. И когда пьяная кровь зашумела в висках, а окружающий мир начал мерцать как в плохой компьютерной графике, послала все к черту и сделала шаг в пропасть, сталкиваясь в болезненной агонии с подтянутым телом напротив.