Pulvis et umbra sumus

Вселенная видит, Как ее маленький Оловянный солдатик Плавится и чернеет В пасти искр раскосых, Видит, как я трачу Золото солнечных дней На неоправданно горькие слезы. Видит, как в ожидании следующего трамвая, Меня подошвой распарывает люд. Вселенная ждёт, Когда я наконец-то сломаюсь. Она просто не понимает, Как сильно ее я Люблю. Птицами — Вселенная

Александр

      Давящая тишина в салоне не пугала Александра, скорее дарила умиротворение, в коем тот нуждался больше всего в этот трудный час. Его пугало осознание того, что он находился в данном помещении в данную минуту, готовый навсегда отказаться от своего будущего, прописанного кем-то в книге судеб. Это осознание ужасало куда сильнее, чем боязнь высоты, насекомых, темноты или чего-то такого, приземлённого, чего боялся почти каждый человек. Алек боялся последующего одиночества, Алек боялся причинить боль своей родственной душе, но больше всего он боялся, что его семья будет страдать, особенно сейчас, когда ему ясно дали понять, что он должен устранить «проблему» на своей руке.       Алек усмехнулся, кинув печальный взгляд на имя, что сейчас непривычно горело, как будто пытаясь отговорить своего владельца от поступка, о котором тот в будущем будет жалеть. Лайтвуд подумал, что он всё равно потеряет часть души: откажется от соулмейта или же своим проявлением характера принесёт горе своим братьям и сестре — это имеет равное значение для него, а также несёт одинаковую боль. — Эй, парень.       Уйдя в свои мысли, Александр и не сразу заметил, как пред ним выросла тонкая фигура человека. Это был мужчина чуть выше самого Алека, он имел густые тёмные локоны, которые в данную секунду неопрятно лежали на голове, немного напоминая гнездо для птиц, тёмно-карие, почти что чёрные глаза, казавшиеся в тишине комнаты маленьким ночным небом, усеянным звёздами. Работник салона, как думал тогда Алек, отличился вытянутым лицом с явно выступающими скулами, тонкими губами и аккуратным носом с родинкой, выделяющейся ярким пятном на бледной коже, у самого крыла. Синяки, которые залегли тёмными пятнами под веками, придавали мужчине мертвецкий вид. Его одежда была абсолютно простой: немного расстёгнутая белая рубашка, тёмные штаны и чёрные туфли. Из-под рукавов, неаккуратно завёрнутых до локтя, и воротника виднелись татуировки. Знаний старшего из детей Лайтвудов хватило, чтобы опознать киберпанковскую тематику. — Да? — Ты пришёл выжигать метку? — Я… Да, именно.       Мужчина как-то обречённо вздохнул, прошёлся ладонью по тёмному вихрю волос, а после этого достал тонкие сигареты и закурил, совершенно не думая о том, чтобы выйти из помещения или хотя бы подойти к окну, которое, кстати, сейчас было плотно закрыто тёмной шторой. Александр чувствовал себя… неловко. Человек, что стоял прямо перед ним, был своеобразным, таким же убитым и серым, как дым, что он выпускал кольцами почти что в лицо юному Лайтвуду, но почему-то во всём этом чувствовалась безграничная свобода. Не сказав ни слова более, мужчина двинулся в соседнюю комнату, лишь один раз дав знак Алеку, чтобы тот следовал за ним.       Комната была маленькой, она представляла собой воплощение минимализма: помещение со столом и стулом в центре, пару шкафов у стен и само оборудование, благодаря которому можно было свести имя. Мужчина с грохотом плюхнулся на стул, закидывая щиколотку в район бедра и ставя локоть на стол. Он смотрел как-то обречённо и с укором, опаляя чернотой своих глаз, что Александру становилось стыдно. — Я надеюсь, что ты не из тех мудаков-соулмейтов, которые развлекаются со своей половиной какое-то время, а потом бегут стирать имя, потому что, о боже, отношения не для них. — Нет, я не из этих. — Что же, тогда мне не нужно промывать тебе мозги и говорить, насколько ты опустившийся человек. Меня, кстати, зовут Киллер. — Киллер? — Ну, в каком-то роде я действительно убийца. Я забыл своё имя, как только начал стирать совместное будущее родственных душ, — он в очередной раз выпустил скоп дыма, как-то отрешённо смотря сквозь него. — Садись и покажи мне свою руку.       Кожа у Киллера была холодной, обжигающей из-за того, что у Алека была высокая температура тела, если сравнивать с человеком, сидящим напротив, мозолистой на кончиках пальцев. Когда взгляд Александра переместился на руку мужчины, в то место, где должно было быть имя его родственной души, он заметил, что там красовалось перечёркнутое Джулия Гилмор. — Что с ней случилось? — когда Лайтвуд встретил взгляд Киллера, то ему стало стыдно за своё любопытство. — Простите, если я лезу не в своё дело. — Ничего, парень, — начал мужчина, подготавливая оборудование, — я уже привык к тому, что всем нужна моя история, чтобы решиться на отказ от метки. Это было похоже на начало боевика или же начало истории про парня, потерявшего всё, который после встаёт на путь исправления. Честно признаться, я не исправился и, уж точно, не собираюсь кому-то мстить в стиле крутых парней из телика. Я встретил Джу почти сразу, как у меня появилось имя: это не было похоже на бабочки в животе или что-то такое, но я точно знал, что если она уйдёт, то я буду скулить похлеще побитой собаки. Мы даже толком ещё не встречались, когда переспали, а она забеременела. Я же, будучи шестнадцатилетним мальчишкой, который ни то, что о ребёнке, даже о себе не мог позаботиться, решил убежать от проблем, игнорируя все её попытки связаться со мной. Через пару дней мне сообщили, что моего соулмейта сбила машина: она была слишком расстроена и подавлена из-за ребёнка и моего побега, поэтому не заметила, как на неё вылетела новая иномарка. Кажется, тот парень, водитель, тогда только выехал из салона, хах. Я решил не стирать имя Джу, чтобы всегда помнить о своих ошибках в подростковом возрасте, а чуть позже стал Киллером.       Александр чувствовал, как мурашки появляются на его коже от этой истории, рассказанной мужчиной. Наломав дров в молодом возрасте, Киллер своими руками превратил себя в тень человеческого существа, а теперь сам Алек проделывал то же самое с собой. Какая ирония. Интересно, что думает человек, потерявший всё по глупости, о таких вот людях, которые приходят к нему, чтобы избавиться от метки по своей воле? — Почему ты хочешь избавиться от метки? — Киллер пронзительно посмотрел прямо в голубые глаза Алека. — У меня нет выбора: из двух зол я решил выбрать то, что, по моему мнению, принесёт меньше боли. — У судьбы всегда есть выбор, парень, только люди предпочитают не замечать его. Мне смешно от осознания того, что люди внедряются в процессы судьбы, по типу тех же меток родственной души, воображая себя богами, но в любой трудной ситуации они говорят, что у них нет выбора. Человеческий социум — то ещё стрёмное дерьмо, на самом деле.       Алек усмехается, предполагая, какая судьба ждала бы его, если бы родители не потребовали избавиться от метки соулмейта. Мужское имя у всех на виду могло дать только один исход: чистейшую гомофобию, особенно в тех кругах, где вертелся Александр Гидеон Лайтвуд. А так как его отец был известной личностью, то журналисты ко всему прочему бы ещё и раздули скандал. — Я хотел бы предупредить тебя, что, хоть ты и избавишься от метки, судьба всё равно столкнёт тебя с твоим соулмейтом, но самое страшное, парень, — Киллер как-то грустно усмехнулся, — это, по рассказам других, глаза твоего соулмейта, убитые горем и ничего невидящие в этой жестокости привычного мира после разрыва связи. Кто-то называет это стеклянным взглядом, кто-то — пустыми кукольными глазами, я же называю это мёртвым морем.       Александр прекрасно понимал, о чём говорит мужчина, потому что в эту секунду Алек смотрел на чёрное мёртвое море Киллера. Последующая боль от уничтожения метки была ничтожна, потому что всё, что видел перед собой Лайтвуд — это мёртвое море своего соулмейта.

***

Магнус

— Магнус? Эй, Магнус?       Катарина, сейчас уютно укутанная в свой бежевый плащ, потому что они находились на улице, обеспокоенно смотрела на своего друга. Её светло-серые волосы были аккуратно уложены сверху и заколоты шпильками, макияж подчёркивал то, что сейчас было рабочее время, а на ногах были аккуратные чёрные туфли. Лосс была лучшей подругой Бейна, уже известного в узких кругах художника картин и эскизов татуировок. Девушка работала в больнице сразу после выпуска из института — с тех пор Магнус и Катарина ходили на свои рабочие места вместе почти каждый день, потому что им было по пути. — Ты не заболел? — с лёгким беспокойством девушка притронулась ко лбу азиата. — Да скорее в Аду станет холодно, чем я заболею, Кэт. — Если в вашей с Рагнором студии будет холодно, то ты точно заболеешь. — Ну, кто же виноват, что милый Рагнор назвал нашу студию «Адом». Кстати, сегодня утром он выглядел ещё зеленее, чем обычно. Мистер Фелл становится всё больше похожим на свою кличку, я почти не отличаю его от кабачка. — Я всё ещё продолжаю верить, что у вас столько клиентов только из-за названия. — Эй, я оскорблён до глубины души!       Катарина смеётся, невольно прикрывая рот ладонью, словно с желанием чуть заглушить свой смех. Магнус лишь немного улыбается, почему-то ему совершенно не весело: с самого утра метка с именем Александра Лайтвуда пульсирует ужасной болью, словно с его родственной душой что-то происходит — это не может не беспокоить. Магнус получил свою метку в шестнадцать лет, но не почувствовал ответного жжения, из-за этого можно было сделать вывод, что его родственная душа ещё ходила без его имени на руке. Честно сказать, Бейну от этой информации не было ни горячо, ни холодно. Через пару лет он проснулся и почувствовал, что у него есть родственная душа. Рагнор тогда издевался над ним целый день, потому что улыбка Магнуса напоминала тому улыбку маньяка, который дорвался до любимого лакомства. — Просто… Я переживаю за него. — Что-то не так с меткой? — Она жжёт с самого утра. Я просто не понимаю, что происх…       А потом происходит то, что навсегда меняет жизнь всех, то как-нибудь относился к Магнусу Бейну в этом мире. Юный художник чувствует только боль, разливающуюся по его телу. Он чувствует, словно проваливается всё глубже в пропасть, в которой не может ни до кого докричаться.       Магнусу не хватает всего каких-то десяти секунд, чтобы упасть на проезжую часть во время зелёного света для пешеходов. Бейн слышит только резкий звук тормозов и пронзительный крик Катарины.       Море художника мертво.