Pulvis et umbra sumus

Так самураи становятся ронинами, так падают башни в Нью-Йорке, так красивое во мне уступает место уродливому. Дима, если видишь свет — не иди на него. Иди в светлое будущее, вставай — и иди в светлое будущее. Он не реагирует давно, он в отключке: мы его только что обнаружили. Возьми трубку и скажи, что жив. Возьми трубку и скажи, что жив. Возьми трубку уже хоть что-то скажи, Дима. Дима! Дима? Дима… Зима, зима… Холод. Лучшие всегда уходят вовремя, тело — это всего лишь кокон, душа — часть небесного, мы ее запускаем в космос. Как в детстве — по лестнице небесного храма и в самые недра себя. Возьми трубку, скажи, что я прав. nebuddha — возьми трубку скажи что есть

Катарина

      Наверное, Катарина была не лучшей подругой, раз не смогла уберечь своего лучшего друга от попадания под колёса той проклятой машины, несущийся на свой законный зелёный свет, чей водитель даже не подозревал об таком исходе своей поездки. Наверное, ей стоило отвести Магнуса к врачам ещё в тот момент, когда она увидела его замученную физиономию, а после жалобы на жжение метки — так точно. Наверное, ей стоило многое сделать в своей жизни: надеть другой наряд, быть другим человеком, не хоронить свою родственную душу, когда тот отправился в командировку, но так и не вернулся. Наверное, стоило вообще не рождаться, чтобы как-то сгладить боль, разъедающую душу. Наверное… — Мисс Лосс, — словно лязг металла, звучит голос доктора, чьего имени Катарина так и не запомнила, — ваш друг отделался не так плохо: черепно-мозговая травма из-за удара о капот, открытый перелом малоберцовой кости и многочисленные ушибы. Если всё пойдёт хорошо, то он выйдет через месяц. Однако мы столкнулись с проблемой более глубокой, чем повреждение тела. Его имя на руке… оно перечёркнуто. Сожалею, но, как показывают обстоятельства, эта авария случилась из-за болевого шока вашего друга при потери метки соулмейта. Вывод напрашивается сам собой: либо его душа умерла, либо она отказалась от него. Сожалею, мисс Лосс, но вашему другу придётся обратиться к специалисту, занимающемуся связями родственных душ, и, как бы это ни было прискорбно, к психологу или к психотерапевту, так как мы не можем прогнозировать последствия этого разрыва, пока Магнус Бейн не в сознании. Мне жаль. Часы посещений можете уточнить на посту медсестры.       Мужчина уходит молча, уже даже не обращая внимания на пустой взгляд собеседника: за годы своей работы он привык сообщать о трагедиях, но всё ещё не смирился с тем, как стекленеют глаза у родственников пострадавших. Девушка сползает спиной по шершавой от штукатурки стене, которая царапает новый пиджак, оставляя на нём клоки ткани, зарываясь тонкими пальцами в некогда идеальную причёску. То, что сказал ранее врач — это не утешение для её раздутого инстинкта защитницы своих друзей, не панацея от всех проблем. То, что сказал врач — это яд, распространяющийся в её разуме, подвергающий её медленному тлению в реальности. Лосс усмехается, по её щекам текут холодные слёзы, обжигающие щёки. Зачем людям слова, когда они несут столько боли?       Она сидит так в одиноком коридоре больницы, умирающая под буйством своей совести и самобичевания, около часа, пока не оказывается в тёплых объятьях Рагнора. Мужчина выглядит очень глупо: на Фелле красуется тёплый свитер, подаренный некогда ею же на его день рождения, который повёрнут к людям изнаночной стороной, тёмные брюки и чёрные туфли, из-под которых просматривались носки разных цветов. Рагнор дышит быстро, жадно заглатывая воздух, его дыхание сбилось, но Лосс всё равно: она чувствует тепло, исходящее от мужчины, которое успокаивает израненную душу. — Его соулмейт отказался от него, Рагнор, — Катарина цепляется дрожащими пальцами со спины за свитер своего друга, а истерика никак не хочет покидать её. — Господи, чем он заслужил это, ответь мне… — Вселенная с соулмейтами делает боль совершенно невыносимой, наша компания доказывает это, твою мать, каждым своим днём. Кто-то когда-то создал эту связь, пытаясь достать нас с самого дна, забывая о том, что нужно менять людей, а не соединять их в псевдоистинных связях. — Я так надеялась, что это не произойдёт и с ним, я так хотела, чтобы он не чувствовал эту боль, Рагнор. Неужели я так много прошу? — Нет, Кэт, ты просишь то, чего достоин любой человек, но наши мольбы глухи. — Он был таким счастливым, когда только получил эту грёбаную метку, Рагнор, — слёзы застилают её глаза до такой степени, что картинка перед ней становится размытой. — Он так радовался, а я каждый день молилась, чтобы эта чёртова дыра в груди не стала его константой, чтобы он не был таким, как мы. Я хотела, чтобы он продолжал сиять, радуя людей своим творчеством, был в браке с прекрасным человеком, но я не смогла спасти его. Когда он падал, меня одолело проклятое оцепенение. Я не смогла сделать ничего, Рагнор, ничего. Я стояла там и смотрела, как на него наезжает машина. Я… Я чувствую себя так, словно это я кинула его под колёса. — Ты не виновата, Кэт. Никто не виноват, даже тот парень, что разорвал их связь: мы не знаем его мотивов, хотя я… я предпочёл бы никогда с ним не встречаться. — Я знаю… Но я так ненавижу его, Рагнор. Я хочу поднять трубку и услышать, что мой муж жив. Я хочу поднять трубку и не услышать того разговора, в котором ты рассказываешь мне про своего соулмейта, живущего с другой семьёй. Я хочу хоть раз убедиться в том, что в этом мире осталась надежда. — Надежда… Сейчас вся моя надежда в том, чтобы Магнус стал только нашей копией, а не потерял себя из-за разрыва связи. Ты же знаешь, что если они были истинными соулмейтами, тогда он… — Тогда он мёртв. — Да, он мёртв.       Они сидят под дверями всю ночь, всё ещё не оставляя хороших мыслей о лучшем исходе для их друга, потому что заботливая медсестра не решается их выгонять в таком состоянии, граничащим на лезвии ножа между обмороком и истерикой. Они сидят всю ночь, не смыкая глаз и только чуть покачивая корпусом, так и не проронив больше ни слова, лишь только сплетая подрагивающие пальцы и изредка подтягивая пальто Катарины, расстеленное на коленях, не по той причине, что их одолевал холод, а потому, что нервное напряжение било так сильно, что становилось сложно дышать: сердце что-то сковывало ледяным холодом.       Утром, с опаской заходя в палату к другу, они замечают, что Магнус находится в сознании. Их друг такой красивый, даже многочисленные синяки не могли заставить думать по-другому: он лежит на белоснежной койке в белоснежной одежде, его глаза закрыты, лишь только веки слегка подрагивают по какой-то непонятной причине. Когда Бейн открывает глаза, надежда Рагнора рушится, оседая ржавчиной где-то внутри него, словно горячий липкий пепел, в тишине палаты: худшие опасения друзей находят своё место прямо под сердцем у Бейна. Его глаза похожи на мёртвое море.       Бедный, бедный мальчик.

Александр

      Алек уже почти день не отводил своего взгляда от потолка комнаты, замечая лёгкие трещины и узоры, начинающие вырисовываться под пыткой над глазами. Лайтвуд чувствовал себя отвратно: боль отдавала во все конечности, полностью отключая возможность думать, оставляя только адское пламя, в котором сгорал Александр. Ему было отвратительно осознание своего мерзкого поступка, ещё больше его воротило от того, что он, человек который хотел иметь выбор, сейчас лишил его своего соулмейта.       Хотя было смешно говорить о выборе в таком мире, где даже метка родственных душ, казалось бы, самое прекрасное и чистое, доказывающее наличие искренних чувств, не значила практически ничего. Этот факт доказывало хотя бы то, что люди выделили три типа соулмейтов: заменимые, образующие и истинные.       Заменимые соулмейты представляли собой людей, которым имя на своей руке не несло ничего, кроме осознания того, что где-то есть человек, с которым у них могут получиться хорошие отношения. Они совершенно не стремятся найти обладателя имени, более того, при встрече таких соулмейтов они могут не чувствовать привычных симптомов, происходящих при встрече тех же истинных: головокружение, повышение температуры, учащённое сердцебиение. Связанные такими узами могли даже и не заводить отношений, потому что их связь настолько слаба от природы. Образующие имели более сильную связь, однако это не могло уничтожить тот факт, что люди, состоящие в образующей связи, также могли иметь и посторонние отношения, но уже не находили в себе силы отпустить своего соулмейта. Примерами таких связей всегда выступали мужья или жёны, не рушащие свои семьи, но уже находящие любовников на стороне. Истинные — это те соулмейты, которые, как всем рассказывают в сказках, являются сердцем друг друга. Тот тип связи, когда люди могли читать друг друга только по неловкому движению пальцев, несмелому взгляду или по надломившемуся голосу. Истинных было не так много, но те, кому повезло их найти, всегда становились легендами на местной арене города.       В этом мире Алеку читали сказки о том, что он когда-то получит метку с именем, а после этого будет самым счастливым человеком на этой планете. Ему говорили, что все люди с такими связями — самые улыбчивые и наполненные духовно, что именно к таким людям присоединится Александр, когда впервые увидит глаза своей родственной души, наполненные таким же теплом и счастьем от нахождения. Почему-то никто тогда не делал сноски, что разрыв связи, узаконенный в конституции их страны, сделает из тебя живую куклу с талоном на жизнь. — Алек?       В комнате резко запахло травами, кажется, это была ромашка с шалфеем, а ещё вкусными духами младшей сестры. Алек решил наградить сестру молчанием, продолжая смотреть в потолок, словно это было самое интересное, что он мог делать в своей жизни. Уже не жизни. Послышался неловкий стук каблуков Иззи, которая медленно приближалась к брату, лежащему на своей кровати. — Большой брат? — её теплые ладони аккуратно прикасаются к его плечу, чуть тормоша, чтобы привлечь внимание. — Как ты? — Я… Что я должен сказать, Иззи? Я не знаю, кто я: трус, разрушивший своё будущее с родственной душой, или ублюдок, потакающий родителям? Я не знаю, в чём роль моего существования? Я… При всём изобилии благ, которые нам дают родители, я чувствую себя… пустым. Я чувствую себя оболочкой, нутро которой недостойно даже упоминать имя людей, подаривших мне жизнь. Я слышу только одно: долг, долг, долг. Я должен быть таким, каким они хотят, чтобы искупить то, что внутри меня. Я думал, что смогу побороть это. Я думал, что смогу вечно быть послушным мальчиком, вечно молящимся за свои грехи, что живут внутри меня. Я чувствовал только страх от того, что они разочаруются во мне. Но знаешь, что смешнее всего? Сейчас. Я. Не. Чувствую. Ничего. — О, Алек. — Мне нужно было лишиться соулмейта, чтобы избавиться от этого груза. От страха, что я стану самым большим разочарованием своих родителей, что я не знаю своего будущего, что я просто человек, который должен существовать в обществе, от которого меня просто передёргивает почти постоянно. Наверное, я сейчас выгляжу полнейшим социофобом. И сейчас я ясно вижу, что не делал ничего по-настоящему стоящего, за что нормальный человек мог бы мной гордиться. — Я всегда буду тобой гордиться. Даже если ты убьёшь кого-то, я буду тобой гордиться, потому что буду знать, что ты убил какого-то мудака. Даже если ты запишешься в секту, я буду гордиться тобой, потому что ты полностью будешь отдан какой-то идее. Даже если я застану тебя в постели с парнем, я буду гордиться тобой, потому что я уверена, что ты заполучишь себе самого прекрасного человека. Даже если ты решишь покончить с собой, я буду гордиться тобой, потому что буду считать тебя человеком с очень храбрым сердцем, чтобы закончить свою жизнь. Я горжусь тобой даже за то, что ты стёр свою метку, потому что ты это сделал из-за нас, Большой Брат. Я могу даже гордиться тем, как торчат твои волосы на голове, но, Алек, пожалуйста, я никогда не буду тобой гордиться, если ты не попытаешься всё исправить, именно сейчас, когда осознал, насколько глупо было прогибаться под гнётом родителей. — Иззи… Я…       Но Иззи понимает, она садится на край кровати, нежно кладя ладонь на щеку Алека, заглядывая тому в глаза, уже день как поблёкшие из-за последних событий. Она легко улыбается, хотя улыбка выглядит вымучено, словно та сейчас заплачет, еле сдерживаясь. — Никогда не забывай, что у тебя есть я с Джейсом, Большой Брат. Особенно сейчас, когда всё катится к чёрту. Не отталкивай нас.       Сестра протягивает ему мизинец для клятвы, словно в детстве, когда ещё не было этих забот с выборами, когда жизнь казалась свободной и ни от кого не зависящей. Алек чуть улыбается, на секунду что-то тёплое возвращается куда-то в центр груди, и протягивает палец в ответ, прекрасно понимая, что сейчас всё стало серьёзно.