Как появляются демоны

      Она так устала, что мир вокруг летел ко всем чертям, строя рожи и помахивая искривлёнными пальцами реальности — её заплутавшему сознанию. Одному только дьяволу видано, как же она устала — и эта усталость всё больше ставила её вровень с обычными шинигами. А дьявол этот парил у неё за спиной в форме бесплотного, но свинцово-тяжёлого духа — с извечной, злой ухмылкой, спрятанной за алой маской в форме черепа. Нему так устала, но звать на помощь не имело смысла — она сама согласилась на такие тренировки, чтобы стать лучше: смелее, быстрее и строже к самой себе. В течение минувших четырёх месяцев с появления Джексона в её жизни, почти три из них они еженедельно вырывались в этот горный массив за пределами Рукона, спрятавшийся под изумрудным прудом тысяч деревьев. Массив наполнен пещерами так, словно в своё время, тысячи лет назад гору пробивало насквозь что-то неслыханное, невиданное и поныне. В одной из таких пещер, у самого откоса, справа от обрыва между двумя мелкими горами глубокий путь вёл в самое сердце древнего камня — к мириадам сталагмитов, которые как паучье гнездо покрыли внутреннее убранство вымышленного «сердца». Это место полнилось духовными частичками столь же чистыми, сколь чиста бывает родниковая вода; подключаясь к ним напрямую, Джексон научился управлять пространством вокруг и создавать зону для тренировок.       — Медленнее.       — Что? — опешив, Нему нашла время стряхнуть пот со лба и протереть глаза, однако прямо у неё за спиной фигура, сотканная из частичек духовной энергии сделала выпад и… рассеялась. Из теней прямо над головой лейтенанта Куроцучи выплыла фигура Джексона в красных одеждах, под маской явно щерилось недовольное лицо меча. В каждой руке у него было по пистолету, которые он пускал едва ли не быстрее вспышки молнии в грозовую погоду. Нему сомкнула пересохшие от сражения губы в тонкую линию.       — Говорю, ещё медленнее не можешь, моя дорогая? Нему, я всего лишь хочу, чтобы ты была готова — наш режим тренировок и так нельзя назвать регулярным, поэтому, будь добра, выкладывайся на триста процентов — ведь только двести можно будет зачесть в твой уровень мастерства.       — Невозможно действовать так быстро! Это как… стать самой Скоростью. — после этой фразы нему и Джексона окружила плотная дымка реяцу, которая сформировала вокруг них целый отряд из противников. Древние японские воины в солдатских одеждах.       — Нему, — мягко произнёс меч, — Посмотри на меня, — девушка присела на небольшой плесневелый валун и, утирая пот со лба, положила свой нодати без ножен себе на колени. Её левая рука еле заметно дрожала от усталости — ей было тяжело, дрожь по телу шла вровень с ударами сердца, она внимательно изучала Джексона, который внезапно развеял маску на лице и, мягко улыбаясь, откинул в сторону один из своих абстрактных пистолетов.       Девушка и через секунду не поняла, что произошло, когда весь отряд сотканных из реяцу воинов рассыпался в духовную пыль, однако потом в памяти всплыло то, что она увидела за эту долю секунды: Джексон двигался так быстро, что с одним пистолетом перестрелял всех воинов, и каждому он попал прямо в правый глаз. За это время Куроцучи успела только единожды вздохнуть, но не выдохнуть; за это время не подвинулась даже секундная стрелка.       — Мне никогда такого не достичь. Ты на том уровне, когда тебя можно назвать богом или монстром. Мне не хватит и ста лет, чтобы приблизиться к такому мастерству.       — Неправда, дорогая Нему, совершеннейшая неправда. Ты ещё более талантливая, чем все вокруг могут вообразить. Не забывай, «мой глаз всегда правый» — от тебя лишь требуется проткнуть левый глаз своего врага с той же скоростью, с какой убивают мои пули, я хочу, чтобы твой клинок и моя пуля пронзали их черепа одновременно! — всё ещё нависая над ней в воздухе, дзанпакто приобнял девушку за плечи и, усилием поставив на ноги, погнал в новую танцепляску мечами и пистолетами, где они убивали уже одновременно.       У Нему будто бы открылось второе дыхание: наконец нагоняя скорость своего верного меча, девушка стала двигаться иначе, непредсказуемо, что вызывало искреннюю улыбку меча, когда он двигался влево, она двигалась направо, он вперёд — а она назад. Эта игра стала интереснее, чем думал Джексон, и даже он — будучи дзанпакто — умудрился запыхаться.       ……       Возвращение в Двенадцатый отряд прошло через НИИ шинигами, которые через пару лет после их создания превратились в настоящий монолитный комплекс построек, две трети из которого занимали лаборатории и научные центры, и только одна треть была предоставлена для служащих отряда. От всего этого гигантского «поместья» учёных у Джексона всегда возникало два чувства: несварение, хотя вот уже четвёртый месяц к ряду он ничем не питается, и странная дрожь в височной доли, которая почему-то несказанно напоминала ему о Питтерсене — враче с чёрного рынка, к которому Джекс частенько наведывался раненым. Каждого проходящего мимо Нему работника НИИ или солдата отряда меч назывался «доктор смерть» и приписывал им номера от одного до бесконечности.       — Ты за всё время пребывания здесь скучал о прошлой жизни? О чём-то, что там осталось? — они шли по очередному длинному коридорчику, Джексон бы сказал, что это очередной идиотский путь, который похож на миллион других, однако он сам очень хорошо помнил, что если сейчас свернуть налево, то можно выйти к центральному исследовательскому блоку капитана Маюри — но им было не туда, поэтому Нему идёт до конца коридора и сворачивает направо — в кабинет совещаний и планирования, получать очередное дебильное задание.       — Я бы сказал, что мне жалко мой банковский счёт, — выдохнул Джексон, неслышным привидением двигаясь за девушкой, — Однако он не имеет смысла для человека в мире, в котором этими бумажками можно было разве что подтираться в туалете. А вообще — был один человек, я бы не назвал нас товарищами, он терпеть не мог мою… мой род деятельности, однако это и не мешало нам дружить, Нему. Мне жалко, что я с ним больше не увижусь.       — Хороший друг?       — Лучший — за всю мою не особо длинную, бестолковую жизнь и карьеру убийцы. Его звали… — Нему лишь улыбнулась, когда поняла, как расчувствовался Джексон: в его голосе были еле заметные нотки неуверенности — по долгу службы и профессии юная Куроцучи занималась психологией, и такие изменения в разговоре чувствовала тоньше музыканта, — она сделала вывод, что Джексон очень дорожил тем человеком, считал его членом семьи и, видимо, в душе стыдился перед ним того, чем занимался. Смешно, за четыре месяца нахождения в её душе она изучила его со всех его слабых сторон, и теперь могла точно сказать — этот наёмник явно был не самым «неуязвимым» из людей. С другой стороны, она боялась судить о подобных вещах, ведь в настоящем деле хозяйка и её новый меч ещё не бывали, а на войне — всякое случается.       И вот, дорога свела их с привычными «директорами» института НИ — семнадцатью офицерами, рангом ниже третьего, которых Маюри-тайчо не так давно поставил во главе нескольких новых проектов — проекты зашифрованы, сокрыты в одном отделе от других, информацию о них запрещено разглашать, их одобрил сам главнокомандующий; Куроцучи даже дал офицерам волю и не контролирует развитие планов. Это было нечто особенное для Маюри — когда ему было ни до чего и ни до кого.       По договорённости со своим лейтенантом, Нему вернулась на территорию отряда после тренировки лишь для того, чтобы забрать задание и уйти. Джексона такой расклад вполне устраивал, ведь ему крайне не хотелось пребывать в этом центре науки больше, чем нужно — разглядывая стены, он демонстративно не смотрел на Маюри, который единственный из присутствующих, помимо Нему, мог его видеть, однако вскоре меч стало воротить от белизны кабинета — он вспомнил запах касторки, вкус горьких таблеток и прозрачную баночку спирта, стоявшего в ванной полке в его старой квартире: это всё послужило катализатором для призрачной тошноты, так не вовремя охватившей его. Он даже виду не показал — пускай ему будет хуже, но давать слабину перед Маюри, самодовольный индюк ещё попомнит день, когда мог запросто избавиться от Джексона, но не сделал этого. Кстати говоря, а почему?..       Этого наёмник не знал — и, пожалуй, это было тем единственным, что напрягало сильнее всего в паутине его умозаключений.       Пристально разглядывая туманный образ Джексона, Маюри вполуха слушал докладчиков и наблюдал. В его голове хитрые модели из двух образов: Нему и Джексона. Нему — неудавшийся образ, эксперимент, потерянный для него, дефектная мелочь в его планах, которую он с удовольствием использует для возвышения своего венца. Джексон — тот самый венец, последняя игрушка капитана Куроцучи в этом мире, идеальное оружие, последний меч. Недолго осталось наблюдать за этим со стороны, скоро венец и агнец покажут себя. Маюри верит, что всё просчитал — аж до последнего вздоха Нему, аж до сто третьего кровяного шарика в кипящей крови Джексона, когда это случится. Он так дальновиден — и слеп, как дитя. Но тем не менее, его планы, как заводной механизм, пагубно шлёпая шестерёнкой по шестерёнки, приближают тот час, когда его постулат сам возвысит его. Есть два способа стать всем: возвыситься над другими или уничтожить всё, что наравне с тобой — Маюри грезит о первом, сознавая, что его поступки неизбежно приведут ко второму.       Нему забирает у своего «отца» планшет со всем необходимым для задания, а Джексон, прикрываясь кашлем, зло упирает взгляд темнушных глаз в ноги Куроцучи, который носит сандалии с загнутыми, точно ятаган, носами — и ещё более зло наёмник представляет, как бы легко он вырвал этому учёнишке его ноги. Нему не обратила внимания, как капитан отметил что-то в своём личном планшете касаемо лейтенанта, а её меч — определённо заметил сей факт, и презрительно осклабился.       Без единого слова, сразу после ухода лейтенанта, тайчо сворачивает заседание и распускает директоров. Его думы как всегда далеко впереди, в предвкушении чего-то особенного, нового — но на этот раз известного. Вернувшись в кабинетную лабораторию, он осмотрел заметки: Полмесяца после операции Связывания меча «Джексона» и Нему — у объектов появилась тесная взаимосвязь; несколько дней минуло, они безошибочно угадывают чувства и эмоции друг друга…… Месяц прошёл: меч открыто проявляет агрессию. Нему утверждает, что только по отношению ко мне лично. …… Два с половиной месяца к ряду: изучение созданного меча и внедрённой души показало, что сращивание прошло непредсказуемо, но во многом лучше, чем ожидалось. (Особое внимание: Джексон знает и может больше, чем показывает — если Нему будет в опасности, он определённо отдаст ей столько сил, сколько ей потребуется для противостояния угрозе). ……       Маюри дочитал последнюю позицию и после этого долго всматривался в пустоту, явно анализируя всю полученную за четыре месяца информацию. Он встал со своего креста и смачно ударил планшетом об угол стола, не разбив его до конца с первого удара. Затем второй удар, и, наконец, устройство раскололось окончательно. Маюри цепкими пальцами изъял из стальной пластины и электроники небольшого размера шестигранник с рисунком знамени Королевской охраны. Сделав вдох, мужчина сжал шестигранник всей силой, которая была у него в руке и сломал и его, как минутой ранее — планшет. Осколки поблёскивали золотым, но не всматриваясь в их красоту, Куроцучи отправил их в рот, мгновенно глотая. Она шкрябали ему глотку, резали дёсны и язык, но продолжал потреблять все осколки до последнего, пока… Дрожащей правой рукой удерживаясь за стол, он выпрямился и натружено втянул воздух через ноздри, а затем твёрдой походкой двинулся к стене позади стола. Найдя некий выступ, капитан сдвинул его по часовой стрелке, и механизм завибрировал, отправляя в танец многочисленные составляющие стены, пока перед Куроцучи не сформировался дверной проход, без двери, но с чем-то другим, преграждавшим проход.       Касание к свету, и пространственная дверь сама затянула шинигами. Раздался щелчок — Маюри обернулся, чтобы увидеть, как камни сдвигаются вновь, закрывая путь к привычному за четыреста лет миру. Привычному — для смертного! А он намеревается стать богом.       ……       — Ты как раз вовремя! — это восторженный шёпот напомнил Оэцу Нимайя о когда-то пойманной им крысе в бытность им ещё самым обычным шинигами: в те годы зимы были голодные и холодные, даже для верных солдат Общества душ, Оэцу всегда был тощим и для пропитания ему много было не нужно, поэтому оставшуюся еду он отдавал либо местным жителям из Рукона, либо запасался — но в тот день он покормил маленькую крыску с одного заброшенного склада обедневшей аристократической семьи. С тех пор крыска навсегда прибилась к нему. И каждый стоило ему придти к ней — она заливалась ядовитым шёпотком своего триумфа — ведь ей вот-вот дадут поесть, и за это — она хоть десять жизней своих собратьев продаст, но достигнет собственной цели. От неприятного шёпота Бог мечей покрылся мурашками — на спине и возле локтей.       — Я так надеялся, что это будет кто угодно, лишь бы не ты! — Маюри обнажил белоснежные клыки.       — Не переживай, моё общество для тебя будет недолгим — верну себе то, что моё по праву, и снова погружу вас в каменный сон.       — Ты так уверен в своих силах? — Королевский дворец был разделён на шесть ответвлений, которые представляли из себя гигантские платформы, сходящиеся в одной точке: две центральные платформы — это Вход во Дворец Короля и Башня душ, четыре платформы размером со столичный город по бокам — это личные измерения охранников Короля. Из пяти только Ичибей Хьёсубе не имел собственного измерения. И именно Ичибей Хьёсубе пришёл вслед за Оэцу Нимайей ко Входу, поприветствовать гостей. Гостей, которых так хорошо помнят все члены Нулевого отряда.       — Более чем, мой старый друг, — улыбнулся Куроцучи ещё шире. Он сделал шаг, но был остановлен хваткой Бога мечей на своём плече. Они дожидались знака с Башни Короля. Послышалась мелодия.       — Можешь пройти, — громогласно сообщил Ичибей, морщась. Если даже нынешний Король признал Маюри Куроцучи вновь достойным, то они не в силах противиться. — Но… Оэцу, прими у Маюри пари, кто же сегодня выиграет.       — Чур я назначаю способ проверки! Аха-ха-аха!.. — радости шинигами просто не было предела, а Оэцу и Ичибей, тем временем, становились всё угрюмей и угрюмей.       — Кто будет твоим игроком?       — Меч, мой дорогой Оэцу, абсолютный, совершенный меч. Оружие, предела сил которого не существует. А ещё — моя приёмная дочь, Нему.       Дальше они шли молча: только улыбка на лице капитана играла всё ярче и ярче, растягиваясь до мочек ушей, уходя почти на затылок. Ичибей всё ещё прибывал в хмуром настроении, ожидая не самой доброй реакции у своих оставшихся друзей, однако в его сознании и сердце до сих пор теплилась надежда, трещавшая по швам от сомнений преимущественно непонятных самому капитану Нулевого отряда: Маюри мог как проиграть, так и выиграть — а ставкой этому будет весь мир… Вернее, то, что может от него остаться.       Башня приняла их с распростёртыми объятиями, обдавая теплом последнего пристанища миллиардов душ, вселяя в разум тысячи различных запахов, пришедший с их обладателями из далёких миров, здесь как будто бы был дом… дом для любого человека. Место, где всё началось, и где также всё закончится. Место, где не было границ, мир, в котором всё будет выглядеть так, как ты себе представляешь. Тем не менее, выглядел он сейчас как бесконечная библиотека, уносящаяся куда-то вверх, к вершинам, которых здесь и не увидишь — которых возможно даже и нет. В бесчисленном множестве книжных переплётов Маюри видел собственные труды, которые так много веков назад написал для собственного самолюбия.       — Помнишь её? «Алиса в Стране Чудес»… Столько веков прошло, а я каждый день убеждаюсь, что до людей проще и понятнее донести весь смысл нашей жизни сквозь драму или комедию, чем через привычную религиозную литературу. Мы так любим развлекаться, и лишь единицы в силе понять, чем мы будем расплачиваться в конце.       Урахара улыбался ему. Будто бы и не было вражды. Не было предательства. Его и не было — как можно предать человека, у которого нет друзей, а семья — столь же пустой звук, как ветер над бескрайним морем? И вот начал закипать Маюри — его милость сменилась на гнев, ведь он ждал, что Урахара встретит его как врага, будет мешать его планам. Но Киске без малейшего желания враждовать поднял на руки чёрного кота, спрятал его тельце внутри своего бесконечно длинного полуплатья сиреневого и фиолетового цветов и, помахивая ручкой, стал подзывать Куроцучи к себе.       Накрытый стол. Две чашки. Они одни. Здесь больше никого. И мир вокруг так тонко замер, в надежде помешать ему. Урахара молвил слово, а Маюри, презрительно скривясь, ударил по столу, забыв про чай, разлив его. И душ Король, цокнув про себя, обвёл рукой весь стол, показывая гладь — не то небесную, не то морскую, на ней всех было видно, весь мир как на ладони.       — Ну? Как же ты собрался проверять свой «гений»? — устроившись поудобнее, вопросил Киске. Он приятно расслабился, позволяя мышцам утонуть в полусне, а самому — лишь улыбаться. Маюри из кожи вон лезет, чтобы что-то кому-то доказать, и только он сам забывает при этом — это никому не нужно.       — Скоро, — глаза учёного заблестели, — Потерпи ещё. Посиди на своём троне, Король душ, тебе недолго осталось, — зло усмехнулся капитан.       ……       Там, где девять миром сходятся в одном; там, где души воинов обычно находят свой покой в пьянстве и восторге, в отдыхе на огромных и пышных мехах и девичьих телах — сегодня было неспокойно. Всеотец плохо воспринял новость о гибели Бальдра, своего сына.       И на этом празднования кончились. Все так истошно вопили; искали виновников; убивали друг друга без разбору и оглядки — но мёртвые воины не способны были умереть, а боги смотрели на это безумство как на похоронную процессию. Один повелел сохранить труп сына — а не сжигать. Боль в его сердце не позволяла ему думать трезво, но он старался, переворачивал в своём бесконечно знающем уме все варианты, дабы оживить, вернуть своего сына.       В его руках было всё, но тут он неволен был изменить ничего…       — Улль, мой мальчик, что за весть ты принёс? — старческим, ещё более поникшим тоном произнёс Всеотец, даже не оборачиваясь в сторону внука.       — В-вот, — он несмело протянул письмо на одном из восточных языков. Один никогда не ошибался, он знал каждый язык и в каждом из миров.       Лицо Одина сморщилось, а затем наполнилось злостью посильнее, чем морская пена в штормовую погоду.       — 涅 マユリ* — на непонятном языке, но убийственно страшно прошептал Один, и вся Вальхалла замерла. Бог выронил письмо из рук и резко встал, с рёвом ударяя копьём о каменным пол. «Я снова на вершине!» — сгоревшее письмо пеплом разнесло слова Маюри по Асгарду. «А я уничтожу тебя тогда, Маюри» — пообещал Всеотец.

Как могу, как хочу, как умею…