Bunny

Месяцы скрывают в себе огромный срок, если ты еще ребёнок. Не умеешь контролировать время, забывая о том, что нужно и о том, что нельзя. Всё перемешивается в сладкой пучине с привкусом карамели или шоколада, желательно молочного, тающего во рту, но когда выбора нет, и горький станет наградой. Всё смешается, заполняя до краёв чашу, именующую себя счастьем. Субстанции будет так много, что она невольно будет переходить через края, выливаясь наружу. Брызг станет так много, что моргнуть будет не выходом, а упущением. Не отводить взгляд, боясь раствориться здесь навсегда, до последнего восхода солнца, до последней яркой луны. Думать о том, что есть ты, переступая понятия эгоизма, переходящего в альтруизм. Не подчиняться привычным нормам и правилам. Тебе нужен вдох, а им же нужен выдох. Остановиться на одном уровне, но разных моментах, не в силах идти дальше, пока время медленной капелькой стекает к отметке минимум. Разбиться, спрыгнув с крыши, не лучший вариант, и он это понимает, примеряя на себя образ судьи, решающего судьбы людей. Возвести себя в ряды высших, избранных, сверхчеловеков, истребляя ничтожества, как муравьев. Очень неприятно и обидно проснуться утром и обнаружить, что теперь ты один. Просто один и больше ничего нет, всё потерялось и испарилось. Остался ты, и теперь твоя жизнь принадлежит тебе. Решать ее, стараясь сделать себя лучше, можешь только ты, маленький мальчик, пока что плачущий и непонимающий жестокости жизни. Мать Чонгука была местной шлюхой, выебать которую не постеснялся почти каждый житель района: как холостяк, чья жена давно умерла или просто ушла, так и приличный женатый мужчина, решивший просто развеяться. Трахаться без презервативов, распространять различные венерические заболевания и не выпускать из рук дешевого алкоголя, покупаемого в маленьком магазинчике, возле дома. Образ жизни, который сложно будет поставить в пример, но именно его предпочла молодая женщина, пока малыш плакал в соседней комнате, уж очень хотелось кушать и любви. Рожденный по залёту, хрен знает от кого, выношенный без желания и под напором алкоголя, маленький Гуки был очень красивым и здоровеньким ребенком. Врачи широко открывали рты, узнавая судьбу мальчишки, потому как были уверены, что тот даже выжить не сможет, ни то, что иметь крепкое здоровье. Но Чонгук был сильным от рождения, способным перетерпеть все стоны, доносящиеся из-за тонких, гнилых стен и отсутствие еды в течении нескольких дней. Но на четвертый день рождения мальчика, в квартиру вломились несколько мужчин с женщиной и забрали Чонгука, вырвали из грязных объятий матери, сумевшей выделить единственный трезвый день на праздник ребенка, и отняли возможность попробовать маленький шоколадный тортик, который та, наверняка, где-то украла, но это не имело значения. В тот же день его отвезли в странное место, наполненное множеством детишек разного возраста, все бегали и смеялись, играя с игрушками, но Чонгуку было невесело. Желание оставаться дома, каким бы отвратным он не был, никак не могло покинуть его, заглатывая до кончиков пальцев, не выпуская и не давая шанса дышать. Плакать, обнимая подушку, стало выходом, чуть заглушающим боль. И, если сначала детишкам было интересно, почему их новый друг плачет, то теперь уже никто не обращал на это внимание, занимаясь своими делами и стараясь оставаться счастливыми. С воспитателями всё произошло также, каждый пытался как-то вытащить мальчика из созданной им самим пещеры, но ни у кого не получалось - Чонгук ни с кем не разговаривал, смотрел сквозь всех и постоянно плакал. Кушать отказывался, не слазил с кровати и не играл с ровесниками, которыми был наполнен данный корпус здания. Могло показаться, что его мысли где-то далеко, слишком далеко, чтобы психолог могла понять его и спасти, но это было не так. Малыш был еще слишком наивным и глупым, он просто искал ответы на вопросы: «почему так всё случилось» и «почему мама до сих пор не забрала его», а еще: «за что он оказался в этом жутком месте, где дети, лишенные семьи, могут смеяться, априори не имеющие права на радость». Он верил, что вернется домой, потому считал, что пока рано погружаться в новый мир, он еще точно успеет, а пока можно помечтать, наблюдая за маленькими звездочками на темном небе, когда давно наступил отбой, и все отправились спать. Было решено, что Чонгук сам выйдет к ним, когда будет готов принять реальность, потому никто больше не пытался найти с ним контакт. Отказаться от проблемы, надеясь, что та решится сама, очень глупо и непрофессионально, но никто не готов был это принять. Выход пришел внезапно и неожиданно, дождливым осенним днем, когда детки отправились на обед, а Чонгук продолжал прибывать в своем выстроенном мире, изредка роняя несколько слёз. – Малой, да ты задрал уже, почему ты постоянно рыдаешь, как девчонка? – откуда-то сверху послышался чуть низкий голос мальчика, явно старше Гука на несколько лет, что создавало вопрос о том, что он забыл здесь. Чонгук шмыгнул носом и сел на мягкой кровати, чтобы рассмотреть гостя, который, судя по всему, пришёл сюда специально ради него. Напротив стоял вполне обычный мальчишка с темной челкой, спадающей на глаза и щуплым телосложением, на вид ему было около 10 лет. И Чонгук не решился лечь обратно, как поступил бы раньше, скорее всего боль медленно уходила, прячась глубоко в душу или просто личность неизвестного слишком уж заинтересовала малыша. – Я не девчонка, и я не рыдаю. – Недовольно и слишком невинно прозвучали вылетевшие из пухлых детских губ слова, что заставило гостя усмехнуться, опираясь на светло выкрашенную стену. – Нет, ты рыдаешь уже несколько дней, всем детям надоел своим постоянным нытьём. – Мальчик выглядел серьезным, но казалось, будто это лишь маска, за которой скрывается что-то большое и значимое, что-то, что было тайным. – Прекращай уже, потому что это не выход. Твои родители не придут и не заберут тебя, теперь это твой дом и я готов помогать тебе, плакса. – Моя мама не придет за мной, я знаю это. – Фраза, которую не готов услышать от четырехлетнего ребенка, но незнакомец был не удивлен. Он мог видеть особенных, безошибочно находя их среди темной, обыкновенной массы. – Меня зовут Чон Чонгук. И мальчик протягивает хрупкую ладошку в сторону старшего, желая услышать имя и познакомиться, чтобы не быть одиноким среди этого мира. – Я Мин Юнги. – С этими словами мальчик делает несколько шагов к кровати и пожимает тонкие пальчики, надеясь не разбить, не повредить. - Мне девять лет и моя мама была наркоманкой. Попал я сюда уже очень давно, когда мне было только два года, причиной стало то, что она хотела променять меня на дозу, тогда же ее и обнаружили, посадили, а меня отправили сюда. Сначала я верил, что меня заберут другие родители, но этого не случилось, наверное, я пугал их своей тишиной и невзрачностью, но вывод один: я до сих пор здесь, и уже вряд ли выберусь отсюда до своего совершеннолетия. Юнги очень редко рассказывал эту историю, старался скрывать глубоко в воспоминаниях, потому что это было больно. Он пытался общаться со всеми ребятами, но они казались слишком глупыми, когда строили из себя милых котиков рядом с возможными родителями каждый раз. Юнги тянуло блевать от этого зрелища, слишком наигранно это все выглядело. Он бы никогда не стал этого делать. Если хотите, то примите и настоящего. Сейчас же, когда рядом оказался маленький мальчик, потерявший маму, Юнги смог спокойно вздохнуть, чувствуя сходства, скрытые пока что детством, но точно имеющие право на существование, чуть попозже. Потому позволил сесть себе рядом с малышом, нарушая личное пространство и разрушая пещеру, в которой был готов выживать Чонгук. – Мне жалко тебя, Юнги, но ты не хочешь, чтобы я жалел тебя. Ты такой хороший. Можно я буду дружить с тобой? – Чонгук повернулся к Юнги, погружаясь в острые черты лица, и не сводя взгляда с искренних темных глаз, так не похожих на детские. – Можно, Чонгук. Я думаю, из нас получатся хорошие друзья. Для обоих знакомство друг с другом стало находкой, в которой нуждаются, чтобы удовлетворить желания. Оба были несказанно рады, что нашли друг друга и обрели что-то похожее на себя самого. Кого-то, кто сможет понять, не осуждая и не отпустит, когда наступит зима. Главное не упустить счастье сейчас, ссылаясь на возраст и осуждение, потому что потом будет поздно, тучи упадут – темнота поглотит. Потому Юнги именно сейчас обнимает узкие плечи младшего, точно чувствуя, что выбор сделал верный и теперь не будет времени скучать.

***

– Ты лжешь, Гуки, я не мог опоздать, потому что наша клятва не имеет срока действия. Юнги старается поймать родной взгляд, рассмотреть и впитать в себя по кусочкам, но в палате слишком темно. И Чонгук смотрит не так, как смотрел раньше, что не удивительно, спустя столько времени. Хочется прижать, чтобы больше не отпускать, но пока нет привилегии и шанса. – Зачем ты пришел? – Чонгук не в силах соображать, чувствуя проигрыш, который не должен был наступить. Он не должен был вернуться, однажды выбросив из жизни и разбив всё. Именно такие люди как он, причина того, почему невинные пачкают руки в кровь и падают с пьедестала почета. Таких, как Юнги, нужно уничтожать при рождении, и неважно, что в них обоих течет одинаковая кровь. – Я искал тебя, малыш, а когда напал на след, сразу же пришёл. – Юнги не собирается отступать, проводя бледными пальцами по скулам Чонгука, опускаясь ниже к выпирающим сквозь приятную ткань, ключицам. – Я люблю тебя, Гуки. Таять под прикосновениями, которые не принадлежат тебе, от которых ты отрекся сразу же, когда дыхание покинуло, еще тогда, десять лет назад. Чонгук не может противостоять, а должен, и понимание этого уничтожает еще больше, чем умелые пальцы парня, расстегивающие пуговички на рубашке и теплое дыхание над ухом. Хочется врезать и больше не прогибаться, но кажется, что разум сегодня взял отпуск, а чувства решили вернуться с Мальдив.

***

– Мне страшно, хён. – Шепчет Чонгук, забираясь на кровать к Юнги глубокой ночью, потому что гром начался именно сейчас. Ощущение, будто мир развалится на кусочки, и малыш потеряется в этой уничтоженной вселенной. Стать исключением было дозволено именно Чон Чонгуку, когда директор детского дома узнала о том, что их новый житель смог начать улыбаться, только находясь рядом с Юнги. Не хотелось, чтобы мальчик продолжал плакать и создавать проблемы, потому он был поселен в комнату к старшим, поближе к Мин Юнги, который пообещал, что будет следить за младшим, и в случае происшествия, возьмет всю ответственность на себя. Это стало лучшим решением, потому что теперь малыш постоянно смеялся и принимал активное участие в жизни заведения, доставляя лишь позитивные эмоции. Все хвалили мальчишку, видя его открытым и позитивным, но только Юнги знал о том, какую боль приходится преодолевать его малышу каждый вечер, потому постоянно оставался рядом, обнимая и пытаясь разделить всё на двоих, забирая себе большую часть, чтобы малыш мог спокойной заснуть. И сейчас Чонгук мог доверить спасение своей жизни только хёну, сладко сопевшему на соседней кровати. Только он спасет его от страшного грома и искрящихся золотых молний. – Гуки, иди ко мне, не надо бояться. – Нет даже возможности подумать, что его смогут оттолкнуть эти руки, дарящие лишь ласку и заботу. Юнги было несложно научиться просыпаться по первому зову малыша, прибегать по первой просьбе и появляться, как только он понадобится. Он хотел всегда быть рядом, и этой ночью проснулся сразу же, как ощутил скрип кровати и теплое тело в паре сантиметров. – Юнги, а если мы умрем прямо сейчас? – Дрожащим голосом спрашивал Чонгук, прячась под теплым одеялом и прижимаясь к тощему телу. Было до безумия страшно, и хотелось разделить это чувство напополам, чтобы стало легче и беззаботнее. – Мы не умрем, маленький мой, – старший обнимал мальчика, гладя мягкие волосы и стараясь перебороть сон. Рядом с Чонгуком становилось так спокойно и хотелось поскорее закрыть глаза, только пусть мягкий комочек тепла никуда не исчезает, оставаясь здесь на всю ночь, а при возможности, на всю жизнь. – Только не ты и только не сейчас. Не исключено, что они еще долго могли говорить, обсуждая капли дождя и грохот грома, но слова Юнги служили успокоительным, способным отправить в рай. Чонгук сразу же заснул, уткнувшись в грудь мальчика и сжимая ладошку того в своей. Ему было по-настоящему спокойно, и никакой ужасно-страшный гром не потревожил его уже вплоть до первых лучей солнышка.

***

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Привычный звук часов, который иногда хочется уничтожить, разбив о твёрдо-каменные скалы, да так, чтобы не было возможности восстановить, создав первоначальные формы. Время лечит. Время – лекарство. Всё это жалкое враньё, потому что время – это просто время, которое убивает и закапывает в самые недра и истоки, туда, куда не хочется возвращаться. Потому что потом уже не закопаешь вновь. И они оба это знали и прекрасно понимали сейчас, позволяя обоим что-то запредельное и дьявольское, укрытое похотью, которую принято сдерживать. Юнги наслаждался сильной спиной, открывшейся ему, жилистыми руками и длинной шеей. Его малыш вырос потрясающим мужчиной, которого желают и боготворят. Значит, его цель была выполнена, самые скрытые желания исполнены и хочется кричать от радости. Но Юнги молчит, вкушая каждый сантиметр бархатной кожи, боясь опустить взгляд и потерять, хочется запомнить как можно больше, чтобы после, ярче были воспоминания. – Уходи, Юнги. Проваливай, пожалуйста. – Звуки, напоминающие поскуливание раненного пса, ничтожны и не подходят киллеру. И Чонгук это понимает, но не может стать сильнее, до сих пор не решается повернуться, но и смотреть на Тэхёна, который всё еще тут, который до сих пор лежит под капельницами и пикающими приборами, тоже не хватает сил. Не хочется принимать свою слабость, но, видимо, нет выбора. – Не уничтожай всё еще раз, пожалуйста. Юнги тяжело вздыхает, решая, что пора стать перед Чонгуком, показать, что это правда он, чтобы не было мыслей о глюке и фантазиях. Он обходит стул, держа в руках идеально выглаженную рубашку киллера, хочет, чтобы взглянули на него, но в ответ опущенный взгляд и скованное мыслями тело. Изящно-прекрасная картина, если ты конечно садист, но Юнги не был таковым. Он хотел, чтобы на него взглянули и ответили, а не ничтожное игнорирование со стороны того, который раньше нуждался. – Посмотри на меня, убийца. – Юнги решает изменить ход игры, свернуть в темный закоулок, чтобы разбудить ярость. Но ни один мускул парня не дрогнул, он продолжал сидеть и смотреть на белую плитку под ногами, молясь о том, лишь бы Тэхён простил. – Посмотри на меня так, как смотрел раньше, Чонгук. Юнги касается подбородка рукой, чуть поднимая вверх, нежно и аккуратно, бережно и заботливо. Но Чонгук выворачивается, отдаляясь от приятных пальцев, заставляя себя проснуться. – Уходи.

***

– Юнги, скорее иди сюда. Быстрее, Юнги, я попал! Я смог попасть! Найти друга, отражающего тебя самого, наверное, мечта каждого ребенка, но ни у каждого ей суждено быть исполненной. Так в случае с Юнги и Гуком, ей было предначертано сбыться, подарив обоим радость, равную невероятному чуду, способному заставить поверить в магию. Мальчики не отходили друг от друга ни на секунду, постоянно проводя время вместе, и утром, и днём, и вечером, и даже ночью – они всегда были рядом . Демонстрировали то, что в этом мире не всё так ничтожно. И Чонгук начинал забывать о боли, причиненной мамой, стал всё больше погружаться в Юнги, оставляя всё, что было раньше, позади и, вступая в новую жизнь, которая точно будет лучше: он не позволит ей приобрести темные оттенки. Потому хотелось учиться чему-то новому и необычному, так, например, забрасыванию мяча в кольцо, в чем, с огромным удовольствием, был готов помочь Юнги, хвастаясь тем, что потрясающе это делает, всегда попадая в цель. А Чонгук не мог ни согласиться, звонко смеясь, выбегая на площадку во дворе детского дома сразу после завтрака и проводя там всё время вместе с Юнги, вплоть до захода солнца. Первые дни они просто бросали мяч друг другу, и валялись на зеленой травушке, пока злые учителя отворачивались, а после вновь брались за мяч, стараясь как можно сильнее замахнуться им в стену. Уже в следующие дни Юнги решил показать Чонгуку, как нужно бросать мяч в кольцо, мальчику это показалось странным и невозможным, но он до пота тренировался каждый день снова и снова, вызывая на лице Юнги восхищение. И вот, наконец, в этот действительно летний, жаркий денек, Чонгук смог попасть в кольцо, он смог сделать это, и теперь чувствовал себя победителем этой жизни, способным достигнуть всего, о чем помечтает. И ему хотелось увидеть гордость в глазах своего учителя. Хотелось увидеть, что Юнги, правда, радуется за него и искренне верит в дальнейшие победы. – Ура, Гуки! – Юнги не приходилось делать вид, будто он чувствует радость, это было правдой, отдающей миллионами импульсов по коже, вызывающей смех и улыбки, в которых нуждаются и которых не может быть много. – Я так горжусь тобой, мой маленький спортсмен! Счастье, которое приходит в такие моменты, имеет самую высокую цену, и его нельзя отпускать или забывать, лучше прятать в самом сердце и улыбаться, потому что это лучшее, что может быть дано свыше. Юнги любил, когда Чонгук смеялся, а Гуки любил, когда его хён был счастлив. Они принимали друг друга целиком, и сейчас, лежа на теплой зеленой травке, Юнги не отпускал ладоней Чонгука, чтобы никогда не потерять свою способность улыбаться.

***

Время убивает, не спрашивая разрешение и за это должно быть уничтожено. Или мы сами убиваем себя, но просто не можем этого признать. Никто не знает, но и никто не хочет знать. – Ты не хочешь, чтобы я ушел, Гуки. – Юнги смеется, выдавливая эту мерзость из себя, никак не подходящую сейчас под место, время и ситуацию. Чонгук чувствует, как капкан, в который он ступил по неосторожности, резко защёлкивается, и уровень жизнеспособности медленно падает вниз, не имея крыльев. Он старается не смотреть на стройное тело, стоящее буквально в паре сантиметров, отгонять мысли и желания, которым, блять, здесь не место, но сложно, слишком сложно это делать. И он сдается, в один момент, слыша звон разбитого стекла вдалеке, где-то внутри разбились надежды и обещания, но не смотреть на худенькие ножки, обтянутые темной тканью, игнорировать тонкие запястья, украшенные звенящими браслетами, и завораживающее лицо, было невозможно. Хотелось растоптать границы и отыметь прямо здесь, стараясь отомстить за всю причиненную боль однажды, и после сбросить в Ханган, чтобы никто не нашел, потому что это ничтожество. С охуенным телом, но не заслуживающим жить. Нужно заставить ощутить всё то, что чувствовал сам Чонгук тогда. Только так он сможет теперь спокойно дышать, не задыхаясь ежесекундно. – Ты отвратителен, Юнги, я ненавижу тебя. Ты же знаешь это? Парень смеется опять, подходит вплотную, касаясь мускулистой груди, и замирает на секунду, чтобы убедиться в действительности. А после устраивается на коленях, не чувствуя сопротивления, обвивает ногами поясницу Чонгука и впивается аккуратными пальчиками в мощную спину. – Я хочу тебя, Гуки.

***

Все дети знают, что нельзя ходить по комнатам и коридорам во время тихого часа, и Юнги тоже это знал, но не смог отказать Чонгуку, который попросил сходить за водичкой. В итоге, прямо около комнаты, когда он уже возвращался назад с полным стаканом воды, он столкнулся с дежурным воспитателем, которая была крайне не довольна поведением своего подопечного. – Мин Юнги, наши правила для всех и вы не исключение. – Женщине пятидесяти лет никогда не нравился Юнги, и теперь, когда у нее появился повод, она была готова вылить на мальчика, который казался ей слишком избалованным и испечённым, всю грязь, накопившуюся в ее мерзкой душе. – Простите, я просто сходил за водой. – Он понимал, что он ни в чем практически не виноват, а злость, хранящаяся годами, именно сейчас может вывалиться целиком, этого не хотелось, но нужно было смириться, надеясь, что Чонгук дождётся его и поймёт, не кидая обидку. – На тихом часу нужно спать, а не устраивать водопой. – Чуть ли не визжала воспитательница, сверкая молниями и источая ужас, на который, увы, не купился бы мальчик, ни сейчас, ни после. – Ты отвратительный ребенок, Юнги. Ты противный и невоспитанный, и я запрещаю с сегодняшнего дня выходить тебе на улицу вообще. Будешь сидеть в комнате, и думать над своим поведением. Крича об этом на весь коридор, она не думала, что кто-то может услышать их разговор. Стать ненужным свидетелем. Но так получилось, что Гуки заволновался от того, что Юнги долго отсутствовал и решил пойти посмотреть, да вот только остановился около двери, услышав голоса, среди которых сумел разобрать самый родной и приятный, голос своего хёна. Он не мог позволить, чтобы тот страдал из-за чужих желаний, потому смело распахнул дверь и направился в сторону говорящих. – Вы не посмеете наказывать Юнги, потому что он не виноват. – Чонгук выглядел, как взрослый, расставив руки в боки и зло смотря на женщину. - Юнги-хён ходил за водой для меня, потому не обижайте его. Он не виновен. Юнги был восхищён поступком мальчика. Отмечая, что это явно не всё, на что способно это маленькое чудо, раскрывающееся всё больше и больше с каждым днем. Потому даже не заметил, как они оказались в комнате, а воспитательница скрылась в неизвестности, решив лучше забыть этот случай навсегда. И, если ей это удастся, то Юнги никогда не забудет, как смело и мужественно повел себя его малыш, когда пришлось спасти своего друга. Он великолепен и его нельзя потерять. Именно с этими мыслями засыпал Юнги этой ночью, зарываясь пальчиками в чуть сальные волосы малыша, и прижимая его за талию к себе, чтобы чувствовать спокойное дыхание и засыпать под точный ритм сердца.

***

Никто не может находиться вечно в режиме паузы, ты либо выходишь из игры, либо в нее возвращаешься. Именно потому Тэхён не мог вечно просто лежать с закрытыми глазами, боясь вынырнуть в реальность. Ему нужно продолжать играть, принимая все условия и правила, пока у него еще есть возможность. Нет повода бояться, потому что все победные масти у него в руках, и нет риска, есть преимущества. Но он всё еще был не готов восстановиться, он хотел чуть больше времени и имел его сейчас с лихвой, потому пока был не здесь. Но скоро всё изменится, и он сможет сделать следующий ход. Вот только жаль, что Чонгук не знал этого, когда стягивал мягкий свитер с хрупкого Юнги. Закрывал тенью желания обещания. Потому что, нарушив однажды, можно нарушить еще раз, а оплачивать будем после. – Я не хочу этого, Юнги. Детский лепет, который не имеет сейчас никакого смысла, потому что в глазах мальчика было желание. Юнги видел это и наслаждался. Он ждал этого, засыпал с мыслями об этом, жил этой идеей на протяжении десяти гребаных лет. И сейчас, находиться в крепких руках, чувствовать, как что-то твердое упирается в бедра, и знать, что это всё не просто приходящие однажды парни, а тот, о ком мечтал и кого желал, было восхитительно и бесценно. – Ты хочешь этого, Гуки. – Юнги маняще стонет, когда мягкие губы Чонгука касаются шеи. До сих пор не верится. Хочется поиграть. Первый ход уже прямо сейчас. – Изменяешь своему хозяину прямо в его палате, пока тот находится между жизнью и смертью.

***

– Ты представляешь, хён, она меня продинамила. – Маленький Чонгук сильно размахивал руками, в одной из которых был маленький букет одуванчиков. Он был недоволен жизнью и хотел как можно скорее получить дельные советы от своего старшего друга. – Я ей цветы принёс, подарил, а она не взяла! Он забавно топает ножкой, бросает букет в сторону и пытается сдержать слезы, выступающие из уголков глаз. – Ну что ты, маленький мой, иди ко мне. – Юнги старется сдержать смех, думая про себя о том, какой дурой нужно быть, чтобы отказать такому замечательному мальчику. Ну, ничего, значит, он сам сможет получить больше и не придётся делить. – Она глупая девчонка, раз так поступила с тобой. Но у тебя всё еще есть я, и я очень сильно люблю тебя. На этих словах Чонгук бросается в объятия к Юнги, прячет соленые слезы в майке мальчика, уткнувшись тому в грудь и чувствует, как Юнги улыбается. Просто чувствует, не видя, потому что уровень связи достиг точки максимума, и больше нет ничего невозможного, если речь зайдет про них. – Я тоже люблю тебя, хён.

***

– Это было ошибкой, Юнги, я не буду с тобой больше никогда. Выметайся! – Чонгук наскоро пытается застегнуть рубашку, а из головы не выходят слова Юнги о том, что он правда собирался трахнуть это ничтожество прямо в палате у Тэхёна. Блять, как это отвратительно и ужасно. Сложно простить себя за это, но приходится, иначе дальше битва будет протекать слишком тяжело. – Еще минуту назад ты был готов выебать меня прямо здесь, Гуки. И, если бы я не напомнил тебе о том, где мы находимся, ты бы сделал это, малыш. – Юнги особенно сильно нравится это слово, потому он вкладывает в него всю нежность и сладость, доставляя больше боли и чувств, попадающих в цель. Потому что у Юнги только так, только в точку и никак иначе. Чонгук молчит, наблюдая за Тэхёном, который всё также спит и не подает признаков пробуждения. Сложно подумать, что будет с ним, если правда всплывёт наружу. Чонгуку сейчас слишком тяжело, потому что всё то, что пряталось годами в самую глушь души, прямо сейчас вырвалось на поверхность, стараясь затмить действительность своей красотой и душевностью. Воспоминаний было слишком много, а сил у Чонгука - слишком мало. Хотелось перемотать этот этап, как можно быстрее, и перейти к следующему - где нет Юнги, которого вроде бы хотелось увидеть, а вроде бы нахуй он появился. Мысли сжирали всё быстрее, тщательно переживая, чтобы потом выблевать в жестокую реальность, когда уже и спасать нечего.

***

– Я, Чон Чонгук, кладя руку на свое маленькое сердце, обещаю тебе, Мин Юнги, что всю жизнь буду любить только тебя, и никогда не покину. – А я, Мин Юнги, в свою очередь, кладу руку на сердце и клянусь тебе, мой дорогой Чонгуки, что буду помнить и любить тебя всю жизнь, и всегда буду рядом. Клятвы, не свойственные детям, можно услышать ночью из комнаты двух мальчишек. Ровно в полночь они, при свете полной луны, сомкнули чужие руки в своих, и поклялись не себе, а вечности, что будут вместе навсегда. Чувства, которые не назвать любовью, а именовать придется бесконечной привязанностью, граничащей с сумасшествием. Мальчики, с разницей в четыре года, сумели обрести в друг друге частички разбитых сердец, восстановить эмоции и жизненную силу. Они оба ранены и для обоих лекарство и обезболивающее – это присутствие второго. Никто не посмеет это разрушить, пока их сердца будут биться в унисон, пока один будет засыпать в руках другого. Четыре года стало сроком их полной и безвозвратной привязанности друг к другу. И пусть дохнут люди, они не посмеют разомкнуть руки, лишь бы не потерять своё счастье. Только они вдвоем имеют право жить, а на остальных плевать. Юнги будет заботиться о своем малыше, а Чонгук никогда не позволит грустить своему хёну. Безоговорочно красивые слова и мысли, которые поселились в головах у детей. Звучит круто, а на деле всё может разбиться, быть уничтоженным и не иметь возможности на реставрацию. Только пока они этого не знали, мечтали и любили, погружаясь в невинность и заботу.

***

– Почему ты не хочешь вспоминать то, что обещал мне тогда, Гуки? – Юнги больше не хочет казаться нежным, смотря на ночное небо, пока Чонгук собирает себя вновь. Ему, наверняка, сложно, а кому сейчас легко. – Потому что я был тогда ребенком, а ты уничтожил меня, Юнги. Ты сволочь, которая разбила меня! – Крик, которого не ожидал бы никто от сдержанного Чонгука, но вроде как уже давно понятно, что это лишь образ, за стенами которого прячется слишком много чувств. Их сложно скрывать, потому что они зачастую сильнее разума. Можно оправдываться бесконечно, но Юнги не собирался, закурив, предварительно распахнув окно, вкушая горечь и наслаждаясь легким ветром. Он мог бы еще многое сказать, но просто устал. Реально устал за эти десять лет, да и многое изменилось, становясь выгоднее и масштабнее, с чем нельзя было спорить, и чему нельзя было противостоять. – Мы в больнице, здесь не курят. А осень всегда начинается дождями, сильными и холодными, громкими и противными. Чонгук не любил осень, и даже яркость деревьев не спасало ситуацию. Сентябрь медленно перетекал в октябрь, в сопровождении улыбки Юнги и их веселых выдумок, но всё оборвалось однажды, неожиданно и внезапно, просто испарилось, не оставив следа. То пасмурное утро началось так же, как всегда: с поцелуя Юнги в носик и его мягких ладошек под синей пижамой с кроликами. Чонгук привык к этому, потому уже не удивлялся, задорно смеясь и прижимая к себе мальчишку. Потом вместе чистить зубы и умываться, одеваться и собираться, постоянно веселясь, забывая о том, что человек может грустить. Но дальше что-то пошло не по плану, когда веселая директриса зашла к ним в комнату после завтрака и забрала Юнги с собой, и больше он не вернулся. Чонгук честно ждал его перед обедом, потом перед ужином, но Юнги так и не приходил. Часы сменялись днями, а дни – неделями, но Юнги не было. Из подсознания, словно злая гадюка, выползало понимание того, что Юнги больше нет. Теперь он живёт с какой-то семьёй и вряд-ли вспоминает Чонгука. Да вот только Чонгук всё помнил. И смех, и игры, и клятвы. Помнил и умирал. Он не осознавал, что происходит, вот только почему-то дети странно смотрели на него, а взрослые постоянно крутились вокруг о чем-то крича и что-то постоянно спрашивая. Но Чонгук не понимал что он, будто бы умер. Он жил в своих мыслях, где каждый день его будил Юнги, где было тепло, а не холодно, и где не лил каждый день дождь. Ничего не понимал. Не понимал, как меняются дни, и почему теперь все ходят в тёплых куртках и шапках. Ведь недавно только началась осень. Слова клятвы не выходили из головы ни на мгновение. Всё кружилось в бесконечном водовороте, где постоянно был Юнги. Но стоит моргнуть, и Юнги больше нет. Лекарство отняли, успокоительное забрали, и теперь нет возможности смеяться и существовать. Он убит, разбит и раздавлен, как букашка и никакая таблетка не способна превратить тело в живого человека. Реакция, не имеющая обратного, удалась и Чонгук не возражал. Потеря мамы всё чаще проникала в сознание, заставляя опять плакать. Плакать целыми сутками, надеясь, что Юнги придёт и как тогда обнимет, пообещает не уходить. Но этого не было. Юнги бросил его. Он предал его. И это было слишком больно для восьмилетнего ребенка. Не хотелось есть и всё не имело смысла. Иногда даже становилось трудно дышать. Словно ножом по хрупким запястьям, ярко-красная кровь разливается кругом, и ты тонешь в ней. Чуть соленоватый привкус, и ты не можешь плыть, и нет вокруг спасателей. Пути назад перекрыты. Мосты сожжены. Просто прыгни, рискуя потерять всё, но, блять, терять уже нечего. Кричать в пустоту по ночам, пытаться жить, но не имея возможности на это. Чонгук потерял всё, вместе с уходом Юнги, потому что тот для него был всем тем, что заставляло жить. Теперь оставалась только боль и спустя несколько лет, когда Чонгуку исполнилось одиннадцать, он случайно порезал девочке палец ножом. Услышал ее крик и увидел капельку крови, чего хватило, чтобы определить свой дальнейший путь, решив дарить свою боль чужим, потому что внутри его, её было слишком много.

***

Чонгук вспоминает всё, что старался забыть всю свою сознательную жизнь, еще раз проживает всю боль и без раздумий бьёт по призрачной скуле парня. Тот принимает удар, чуть откашливаясь, и на его лице расцветает улыбка. – Ты ведь стал киллером из-за меня, Чонгук? Я тот, кто создал тебя настоящего. Я оставил на тебе самый яркий след, который ты никак уже не смоешь. – Заткнись, Юнги. Ты мог говорить десять лет назад, но ты просто ушел с ними, ты бросил меня и ты первый забыл клятвы! – Чонгук сдерживался, чтобы не вмазать еще раз, но при этом больше не хотел причинять ему боль физическую. Не хотел пачкать руки о него, хотя он тот, кто по-настоящему заслуживает этого. Он тот, кому были предназначены и посвящены все смерти, которые ускорил Чонгук. На месте всех его жертв должен был быть один единственный человек, который сейчас стоит здесь, но которого не получится просто убить. – Упокойся, малыш, потому что меня тогда не спрашивали, а просто увезли. Я не мог сбежать, но как только стал сильнее их, я пришел к тебе. Чонгуку было плевать или безумно интересно, он не мог понять. Было противно от мыслей, что Тэхён всё это время был здесь и стал глухим свидетелем всего этого. Острой слабости и несправедливости. Игра становилась всё медленнее, игроки хотели сойти с дистанции, и точно в этот момент послышалось тихое кряхтение со стороны кровати. – Гуки, ты здесь? Юнги испарился прямо сейчас, чтобы не стать знакомым для больного, но он пообещал себе обязательно вернуться, но чуть позже. Тучи сгущались над миром, образуя новую вселенную. И теперь казалось, что всё стало слишком явным, но ведь иногда наше подсознание творит удивительные вещи. Переписать воспоминания, которые причиняют боль возможно, и это лучший выход, чтобы продолжать жизнь. Причинять боль другим, чтобы доставлять кайф себе, тоже реально и это выход, чтобы можно было жить. Жизнь без удовольствия не будет жизнью. И все это знают, но многие боятся признаться себе же. Тогда что говорить о большем и масштабном. Все хотят быть нужными, но не делают шаг вперед. Не говори то, за что не сможешь постоять и ответить. Помни, что не ты один в этом мире, и есть еще население, которое тоже способно чувствовать. Игра захватывает больше, чем жизнь, и ты продолжай выкладывать карты, мы будем отбивать, пока не закончатся силы. А ты помни о том, что обещал уйти эффектно и резко, чтобы нам въелось это под кожу, и пульс прощупывался всё реже. Я не буду пускать в игру оружия, пока твоя улыбка будет освещать мою душу.