NEWT

За завтраком распределили обязанности. Мама делала генеральную уборку у гиппогрифов, а сыновья отправлялись в лес за елкой. Затем мама делала генеральную уборку в доме, Ньют убирался в своей комнате, хотя не видел в этом смысла, а Тесей украшал дом огнями — по традиции, сложившейся в те годы, когда он был самый высокий в семье. Потом они все вместе готовили ужин, вместе съедали его при свечах и развлекались, как могли, до полуночи, когда можно будет дарить и получать подарки. Лес был недалеко от фермы, его можно было увидеть, стоя на крыльце дома, так что аппарировать туда не было особого смысла. Ньют шел справа и чуть позади брата, слушал сочный хруст снега под ногами и думал о том, как изменилось для него Рождество. Раньше он всегда приезжал за день, как Тесей, а то и еще позже, и к его прибытию все уже было готово. В суете последнего дня он тоже почти не участвовал — сидел на полу в своей комнате, разбирал вещи и предавался воспоминаниям, оставив дверь открытой, чтобы слышать, как мать и брат ходят туда-сюда, занимаются делами, создавая уютный шум. Ну, еще помогал наряжать елку и старался не взорваться от предвкушения скромного праздника. Но в этом году мама начала втягивать его в предрождественскую деятельность за несколько дней — он сопровождал ее на рынок и в Косой Переулок, помогал вычесывать гиппогрифов и вести бухгалтерию, и сейчас вот, в канун Рождества, он не был предоставлен самому себе, его день был расписан по часам. Ньют больше не был тем мальчиком, для которого готовилось чудо. Теперь он сам был соавтором этого чуда для других, и это было ни капли не хуже. Ёлку выбирали долго. — Вот эта ничего, давай ее. — Да ну, она какая-то облезлая. Берем вот эту. Смотри, какая пышная. — В дверь не пролезет. — Да ладно, маги мы, или кто? — Эта маленькая тоже пушистая и симпатичная. — Симпатичная? Да у нее две верхушки! Да еще какие кривые… — Зато она милая. А большая будет в потолок упираться. — Не будет, мы дырку просверлим… шучу, просто поставим около лестницы, чтобы она на второй этаж торчала. Ньют считал, что огромное дерево, которое будет вылезать и нависать из угла гостиной, будто пытаясь захватить дом, не очень им подходит, но решил не спорить с братом. В конце концов, всегда можно трансфигурировать особо длинные ветки в дополнительные гирлянды. А может, и так неплохо будет — эдакий уголок буйного леса прямо в доме. — Диффиндо максима, — сказал Тесей, направив палочку в основание ствола ели. — Вингардиум Левиоса! — ответил Ньют, останавливая ее в падении. Ёлка повисла в воздухе параллельно земле и неспешно поплыла к дому, взрывая снег нижними ветвями.

***

— Ну что, мальчики, сыграем партию в плюй-камни? — предложила миссис Скамандер после ужина. — А как же истории? — нестройным хором воскликнули братья. — Вы же знаете все мои рассказы наизусть, ты сам говорил, — она кивнула на Тесея. — Это не делает их хуже! — горячо возразил Ньют. — Ты мне никогда этого не забудешь, — с улыбкой покачал головой Тесей, — Ну сколько нам тебя еще уговаривать, чтобы ты согласилась? Давай, не расстраивай ребенка, — он ткнул Ньюта пальцем в бок. В другое время тот возмутился бы и ответил таким же тычком, но сейчас выгоднее было подыграть. — Да, не расстраивай ребенка, — ответило дитя вполне уже мужским тенором и заглянуло матери в глаза, заняв своими острыми локтями половину стола, — Расскажи про дедушку Фидо. — Что, опять? — фыркнул Тесей, — Если мы и знаем наизусть какую из твоих баек, так именно эту, головастик каждый год ее просит. — Как же я могу вам что-то рассказать, если вы мне слова вставить не даете? — усмехнулась миссис Скамандер. — Даем, — вразнобой загудели деточки. — Ладно, рассказывай про дедушку Фидо, раз он хочет, — снисходительно буркнул старший и уселся на пол у ног матери, подстелив под себя согревающее заклятье. Ньют остался на табуретке, склонив голову на руки и не отрывая внимательного взгляда от рассказчицы. Миссис Скамандер забралась с ногами в красное кресло, оправила ультрамариновое вечернее платье и начала рассказ. Давным-давно, двести лет назад, жил да был на свете дедушка Фидо Фергюсон. То есть, мне он дедушка, а вам — аж целый прадедушка, но тогда он, разумеется, не был ни тем, ни другим, а был он просто Фидо Фергюсон, рыжий и дотошный, как все шотландцы и все ученые. Чуть не забыла сказать: он был магглом, но магглом, вне всякого сомнения, достойным. По профессии он был юрист, но душа его тяготела к натурфилософии, и он проводил много времени со своим университетским другом-медиком, наблюдая за его работой и ассистируя по мере сил. Их союз был выгоден им обоим: врач получил смышленого помощника, а ученый — новые знания и вдохновение. Так они провели несколько, в целом, счастливых лет, пока в их город не пришла эпидемия. Антониев огонь — страшный недуг, ибо зарождается в колосьях и может поселиться в каждом, кто ест хлеб, но Фидо и его товарищ смогли пережить эти темные времена, по мере сил помогая страждущим. Наконец болезнь в городе пошла на убыль, люди перестали умирать от судорог и гангрены, но начали сообщать о странных, ярких и ни на что не похожих видениях. Некоторые из них утверждали, что это было божественное откровение, и что они сливались со Святым Духом. Фидо был поражен этим совпадением. Желая узнать, как связаны божественные откровения и зараженное зерно, он попрощался со своим другом и уехал в деревню, откуда им поставляли муку. Фидо быстро устроился на новом месте — нашел заброшенный дом, перевез туда свою лабораторию и сам прибрал и отремонтировал свое новое жилье — нанимать слуг было бы слишком дорого, ведь здесь не было суда или другого места, где его юридическое образование могло бы приносить доход. Впрочем, он планировал закончить свое исследование раньше, чем у него закончатся деньги. Но жизнь сложилась так, что исследование он не закончил вовсе. Как-то раз в его дверь постучал мальчишка, посыльный здешнего священника, и пригласил многоуважаемого гостя поприсутствовать при сожжении ведьмы. «Сожжение ведьмы?!» — воскликнул Фидо и поспешил за мальчишкой. Тут надо отметить, что он вовсе не был сторонником жестоких развлечений, совсем наоборот. Фидо был добрым человеком и к тому же ученым, он даже вел переписку с членами Лондонского Королевского Общества, (той самой компании умных магглов, которые примерно через двадцать лет пропихнут закон об отмене уголовного наказания за колдовство на том основании, что колдовства не бывает) и даже мечтал когда-нибудь к ним присоединиться. Словом, как и лучшие умы маггловской Британии, он не верил в магию и не видел причин сжигать женщин, даже если они слишком красивы или ведут себя необычно. Когда Фидо прибежал на центральную площадь, женщина уже была привязана к столбу и обложена пуками сена и вязанками хвороста. Священник, конечно, тоже был здесь. Фидо подошел к нему и негромко спросил: — Вы судили эту женщину? Услышав отрицательный ответ, он взял священника в оборот и стал рассказывать ему, как по закону необходимо судить тех, кто подозревается в ведовстве, и что бывает с теми, кто казнит без суда и следствия. Богатая фантазия и юридическая латынь сделали его речь многократно более убедительной, и вскоре священник приказал разочарованным крестьянам разобрать вязанку хвороста, а женщину посадить в клетку до следующего утра, когда Фидо должен был отвезти ее в город к судье, своему старому другу. Он знал, что такие разбирательства могут тянуться месяцами, так что даже если «ведьму» не смогут оправдать, у него будет предостаточно времени, чтобы спланировать ее бегство. Когда толпа на площади рассосалась, Фидо подошел к клетке, чтобы передать женщине одеяло и немного мяса и вина — все-таки, ночь ей предстояло провести на улице — и обнаружил, что это не женщина, а прекрасная юная девушка, в которую он уже влюблен. Она поблагодарила его за заботу и прошептала: — Не уходи! Или давай уедем сегодня, как только стемнеет. Сердце Фидо затрепетало, но эти слова не были признанием в любви. Оказалось, что здешний священник сам колдун, и ему очень нужно казнить кого-нибудь за ведовство, чтобы укрепить свой авторитет и отвести от себя подозрения. Поэтому он наверняка придет за девушкой ночью, чтобы что-нибудь сделать с ней до того, как ее увезут. На это самоотверженный, но благоразумный ученый ответил, что ехать ночью по этим дорогам еще опаснее, чем оставаться здесь, но он берется провести ночь у клетки и караулить девушку от любых невзгод. — Ты не справишься с магом, — сказала она ему и получила в ответ сообщение, что ни магов, ни ведьм на свете не бывает. Это весьма озадачило девушку, потому что ведьмой была она сама, колдунами были ее родители и колдуном был деревенский священник. Последнее было ей доподлинно известно, поскольку он учился в Хогвартсе на несколько курсов старше ее. Но разубеждать своего спасителя она не стала, да и не смогла бы — у нее отобрали палочку и опутали руки заговоренными веревками, не дающими колдовать, а на слово такой человек вряд ли поверил бы. Поэтому она просто назвала свое имя — Джейма — и стала слушать многословные речи своего спасителя. — Не развязать ли ваши путы? — поинтересовался Фидо, заметив, что его возлюбленной неудобно пить вино, что он ей принес. Девушка с охотой согласилась и создала слабый щит вокруг своего нового друга, чтобы священник не мог усыпить его из-за кустов, хоть веревки и высосали из нее изрядную часть сил. Они говорили несколько часов, и Джейма прониклась к своему спасителю теплыми чувствами, куда более глубокими, чем просто благодарность. Тем временем священник действительно подошел к клетке, вежливо поздоровался и сел рядом с Фидо. Он действительно попытался прежде его усыпить и, потерпев неудачу, решил, что перед ним колдун. Но от цели своей не отступился, очень уж хотелось ему отомстить девушке, которая не пошла за него замуж. — Что это вы не спите, уважаемый гость? — спросил священник, садясь рядом с ученым, — Ведьма никуда не убежит, к чему вам проводить время с недостойными? — Ни к чему, но вы только что спасли мое положение, — учтиво ответил Фидо и протянул священнику кусок хлеба. Тот заколебался, но все же принял угощение. Между ними завязалась беседа, но ей не суждено было быть долгой: слуга божий вскоре расслабился, потом облизал один из прутьев клетки и полез на дерево, чтобы рассказать птицам, как это вкусно, и пригласить их на ранний завтрак. Тогда Фидо запряг коня в зарешеченную телегу и увез свою возлюбленную в город. Покинув деревню, он, разумеется, ее выпустил, вы каждый раз об этом спрашиваете. Но клетку нужно было увезти, чтобы крестьяне думали, что все идет, как приказал их священник. Самого же священника еще несколько часов не интересовали мирские дела, ведь Фидо угостил его хлебом, который испек с небольшим количеством зараженного зерна, чтобы испытать, будут ли являться божественные видения подопытным собакам и кошкам. Добравшись до города, Фидо и Джейма тут же поженились, и она рассказала ему о магической Британии. Он был шокирован, но это длилось недолго (а может, и растянулось на всю жизнь, как знать), и он забросил все свои исследования и с головой ушел в изучение магии. Не будучи волшебником, Фидо Фергюсон все же сделал несколько важных открытий, но в Королевское Общество о них не написал. Он вообще больше не писал туда, хотя все еще следил за развитием маггловской науки и безмерно уважал своих коллег, а больше всех — президента Королевского Общества, сэра Исаака Ньютона, в честь которого собирался назвать своего сына. Но у него родилась дочь. А потом еще одна, а потом пять внучек, и только в третьем поколении появились вы, но дедушка уже не дожил. Старшему сыну по традиции дал имя отец, а с младшим я могла делать, что захочу. Мама потрепала Ньюта по щеке, он зажмурился от удовольствия и улыбнулся еще шире. — Вот так ты и получил свое имя. Она замолчала, и тут же часы в соседней комнате начали бить двенадцать, будто дожидались конца истории. Скамандеры молча осушили свои стаканы с глинтвейном. Наступило Рождество. Мать и сыновья начали обмениваться поздравлениями, а потом Ньют быстро убежал к себе наверх и вернулся с пакетом в руках. — Вот, — сказал он, доставая первый подарок, — Я решил, что лучше не упаковывать. Ньют протянул матери ожерелье из перьев болтрушайки и ультрамариновых стеклянных бусин разной степени прозрачности. На несколько секунд, пока она рассматривала украшение, на ее лице застыли удивление и радость, а потом она рассмеялась. — Здорово! Можно примерить? Ньют кивнул; ему хотелось подарить свой подарок с тех пор, как мама переоделась в вечернее платье. Она любила синий цвет, и он ей шел. Ньют про себя думал, что его миниатюрная мать и вправду чем-то напоминает болтрушайку — тоже маленькая, мягкая и весело щебечет. Она тут же надела ожерелье и застегнула его сзади на шее. Кажется, ей и вправду понравилось. Она взглянула вниз, покачала головой и направилась к зеркалу, чтобы увидеть картину целиком. Тем временем Ньют подарил Тесею полосатое перо гиппогрифа, на конце оправленное в металл. — Для долговечности, — пояснил он, — Еще оно непохищаемо и зачаровано на аккуратный почерк. — Ты свой-то почерк видел, умник? — беззлобно проворчал Тесей и взъерошил брату волосы, — Спасибо. — Прости, Ньютон, но наш подарок не столь оригинален, — сказала миссис Скамандер, вернувшись от зеркала, — Мы не знаем, что тебе нужно, поэтому купи лучше себе сам, — она протянула ему мешочек с монетами, — Тут в основном серебро, но есть и пара галеонов. — И постарайся, пожалуйста, хоть немного потратить на себя, а не на своих тварей, — ехидно вставил Тесей. Ньют не мог ничего пообещать, поэтому просто поблагодарил маму и брата. — Ах, да, мальчики, еще для вас есть подарки от тети Милдред, — вспомнила миссис Скамандер, — Они в той комнате. Идите, примерьте. Тетя Милдред работала в магазине одежды для колдунов и ведьм и всегда присылала в подарок какие-нибудь вещи. На самом деле, скромный гардероб Ньюта больше чем на половину состоял из ее подарков. Тесею достался элегантный темно-коричневый костюм-тройка в тонкую светлую полоску, и вместе они, костюм и брат, выглядели очень солидно. Потом настала очередь Ньюта крутиться перед зеркалом. Он получил в подарок длинное войлочное пальто не то синего, не то бирюзового цвета. Оно оказалось ему чуть-чуть велико, зато на нем было отличное грязеотталкивающее заклятье и чары против износа. — Покрутись, покрутись, хорошая же вещь, — подгоняла его мама, и он послушно поворачивался то к зеркалу, то к ней разными частями тела, показывая, как сидит на нем обновка. На миг его взгляд встретился со взглядом его отражения, и он замер перед зеркалом, медленно выпрямился, запахнул пальто. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить, что этот хрупкий веснушчатый юноша — он сам, что это у него волосы торчат во все стороны, а рот будто не совсем помещается на лице. Мысленным взором он видел себя по-другому, менее заостренным и угловатым. Но пальто, пожалуй, и вправду было хорошее.