С красной строки

      Что произошло дальше, семья Адьюкато знает плохо. Несмотря на своё торжественное обещание сделать все в лучшем виде, Джотто предпочёл умолчать больше чем о половине всего, что произошло. Тем же вечером, после возвращения в Вонголу и долгого разбора полётов между хранителями, Джотто написал письмо Кварто с кратким докладом об уничтожении вражеских сил и извинениями за поспешные действия без согласования и смерть части людей Адьюкато. Хотелось бы скрыть эту тяжелую весть, но это было бы, прежде всего, низко и несправедливо по отношению ко всем участникам конфликта. Потери понесли все: Вонгола, Шимон, Каваллоне, несколько других семей, которые присоединились для завершения общего дела. Только лишь Джиглио Неро как прибыли в составе шести человек, так и отбыли восвояси. Причиной тому было то, что Секондо отправила в помощь своих хранителей, непосредственно, самых близких ей; и они в основном занимались защитой территории извне. Вонгола, признаться, сначала был недоволен, что для такого плёвого задания прислали столь сильных людей, но в конце хранитель Урагана Джиглио Неро передал Примо письмо от своего босса, где она спрашивала разрешение закончить дело. Молодая и неопытная, но именно такая, какой была её мать. Сепира никогда не позволяла умалять и оберегать себя, потому, вопреки многим правилам, выкладывалась на полную; так же и её дочь. В любом случае, как бы Джотто не рассказывал все в своём докладе, Кварто не читал его так внимательно, чтобы у него появились вопросы, уточнения или недовольства. Сегодняшний день для мужчины стал отсчетом старости. Он понял, что его эпоха закончилась, на моменте, когда узнал о похищении своих дочерей. Ещё вчера он читал послание от Оливьеро с просьбой попридержать коней, чтобы не попасться в ловушку, а сегодня утром он смотрел в глаза этому человеку, который вчера предостерегал его, и слышал, все то же, что было в письме, только в настоящем времени. Как ловко заметила Даниэль, разбавляя ситуацию шутки ради, Адьюкато Кварто за день и постарел, и поседел, и нравом мягче стал. Шутки шутками, а это была та самая правда, которая видна невооружённым взглядом.       Сама Даниэль по возвращении в родительский дом выстроила из себя сильную и независимую леди. Стараясь перебороть себя и пережитые эмоции, она даже не заметила, в какой момент Микаэль ускользнула от ее внимания. Девушка хотела поговорить с сестрой, но когда, наконец, решилась, от слуг узнала, что до утра такой возможности может и не представиться. И как бы противно от себя потом не было, шатенка отдала этому должное, а после короткого разговора с отцом и совместным решением о возвращении в особняк Каваллоне, девушка покинула дом, так и не попрощавшись с Микаэль. Тем не менее, старшая Адьюкато четко осознавала, что делает. Этому даже как-то поспособствовало изнуренное состояние отца. Даниэль знала, что пережила она и ее сестра, но ей было очень трудно представить, какие терзания испытали те, кто за них волновался. Скажем, Оливьеро. Он был добрым человеком, несмотря на его внутреннюю темную сторону, никогда не желал зла Даниэль, внезапно ставшей его невестой и появившейся в его доме, и всегда следовал своему обещанию сделать жизнь девушки в незнакомом месте как можно комфортабельней. Давно уже из-за этого шатенка ощущала себя в долгу перед Каваллоне Примо, но сейчас, представляя, насколько тяжелым был для него сегодняшний день, это чувство обострилось. Ее короткие прощание и благодарность отцу и слугам были такими, которые Кварто всегда хотел видеть: достойными и гордыми и при этом искренними и честными. Сейчас Даниэль внутренне была готова уехать, не то, что в первый раз. На протяжении всего времени, что она пробыла в Каваллоне, она чувствовала, что не должна там находиться, а сейчас душа сама требует возвращения и исполнения своего долга. Перед семьей, перед Оливьеро и перед самой собой.       Момент, когда пара лошадей в одноголосие заржали, стал моментом пробуждения Микаэль. Как и было передано Даниэль слугами, девушка ушла к себе почти сразу после того, как вернулась. Она закрылась в своей комнате после ванны и тщательного осмотра доктора, отдав ключ Анне и разрешив входить только ей. Адьюкато чувствовала себя неописуемо плохо, причем она даже не могла понять, что повлияло на нее так отрицательно. Все, что она реально понимала, это то, что те самые ужасные часы уже закончились и причиной столь отвратительного настроения были совсем не они. Несомненно, тяжелейший опыт в жизни, ужасный стресс, но казалось, что на нее давило все, кроме именно этого. Быть может, от подкрадывающегося осознания, что все закончилось? С другой стороны, а закончилось ли? И сейчас, проснувшись и пусто уставившись в стену, она еле-еле удерживалась на поверхности непроглядного темного царства, и только строгая фраза Вонголы Примо: «Не смей оборачиваться», — была тем самым глотком свежего воздуха. Нельзя было оборачиваться к этому темному царству, иначе она навсегда перестанет быть той, кем была. Наверное, об этом и говорил Козарт.       Легким движением руки она коснулась сначала своих волос, а потом спустилась к шее. Со слов доктора она знает, что ее шея сплошь покрыта синяками от удушья. Самое странно, что сама она не помнит, душили ли ее вообще, и это навевало непонятный страх. Быть может, именно поэтому, вернувшись в свою комнату, она так и не посмотрела в зеркало и не увидела этих синяков. Сейчас Микаэль услышала, как скрипнули ворота, и открылась дверь в ее комнату — одновременно. На секунду задумавшись, девушка медленно-медленно перевернулась, по-детски боясь побеспокоить многочисленные синяки на теле и травмированную ногу, и посмотрела на вошедшую с подносом и ароматным фруктовым чаем на нем Анну. И так тепло на душе стало, что захотелось разреветься, не обращая внимания на формальности.       — Я как раз собиралась Вас будить, мисс Микаэль, — тихо произнесла брюнетка, оставляя поднос на прикроватной тумбочке и наливая в чашку парящуюся жидкость. — Как Вы себя чувствуете?       А Микаэль лишь скромно пожала плечами, и жест этот остался незамеченным. Настаивать на своем вопросе Анна не стала. Она молча закончила с чаем и, осторожно осмотревшись, решила уйти, но неожиданно крепкая хватка цепких пальцев госпожи остановила ее и заставила обернуться. Кажется, Микаэль категорически не хотела оставаться одна, что больше напоминало нужду капризного ребенка; но воспротивиться внезапному порыву горничная не смогла. Как ни странно, Анна была одной из тех слуг, кто не смог сдержать своих эмоций, когда увидела сестер в целости и невредимости. Сегодня утром, когда Кастиэль получил послание от Себастьяна из дома Каваллоне, у большей части остававшихся в доме людей сердца синхронно опустились в пятки. Те, кто знали девушек с самого детства места себе не находили, потому что ровным счетом ничего не могли сделать. И Анна, которая в отличие от многих слуг в доме, не облает никакими способностями, чувствовала себя совершенно беспомощной. То есть она понимала, что даже если бы беда подошла напрямую к дому, чего за долгую неделю, к счастью, так и не случилось, она была бы бесполезна, и удел бы ее был только прятаться. Это задавило настолько, что ей не удалось вовремя остановиться и не расплакаться прям на пороге. Какой бы упрямой и вечно недовольной брюнетка себя не ставила, она, в конце концов, тоже человек — девушка, чьи эмоции могут расходиться с задуманным образом. Несмотря на статусы, Анна, Микаэль и Даниэль росли практически вместе, и в жизни первой много бы поменялось внутренне, случись что-нибудь хотя бы с одной из сестер.       — Анна, — тихо позвала Микаэль. Служанка упустила момент, когда девушка поднялась и даже развернулась, сев у стенки и вытянув ноги к подушке. Еще в ванной она заметила на ногах госпожи розоватые ссадины, а сейчас из-под поднявшегося до колен ночного платья они выглядели совсем красными на фоне светлых простыней и бледной кожи, и брюнетка неприятно поморщилась, словно на своих ногах ощущая, как щиплет каждая царапинка. А для младшей Адьюкато эти ссадины были напоминанием того, что все произошедшее было реальностью. Что не более чем пять часов назад она была связана и морально убита осознанием незнания. И до сих пор она думает, что это отвратительно, ничего не понимать. До сих пор у неё масса вопросов, ответы на которые ей никто не даст. Но… разве она не сама отказалась от этих ответов? — Должна ли я измениться после всего? — наконец закончила она обращение и замерла, смотря на красные запястья и щиколотки.       Микаэль сильно отличалась от той, которая чуть больше недели назад уехала из дома в целях безопасности; а Анне это било по самолюбию, чего сама она наотрез не понимала.       — Зачем? — непонятливо уточнила брюнетка, а Адьюкато поражено моргнула. Служанка, конечно, не знала, что именно пришлось пережить госпоже, но вопрос сам по себе был странным. После шока человек либо меняется, никого не спрашивая и сам того не замечая, либо остаётся ровно таким же, каким был до всего. Это не та вещь, которая должна становиться вопросом, это подсознательное состояние, которое никому не дано понять. — Прошу меня простить, мисс Микаэль, это, быть может, и не моё дело вовсе, но все вокруг привыкли видеть Вас именно такой, какая Вы есть. И, если Вы, действительно, хотите знать мое мнение, то мой ответ «нет», — отчеканила Анна, под конец отвернув голову из-за бурной волны смущения и стыда за свои же полностью обдуманные слова. И в комнате повисла вязкая тишина, долгая и противная. Русоволосая упорно молчала, словно ничего не понимала, и в один прекрасный момент, притопнув от порыва злости, служанка не выдержала и вернула взгляд на девушку. — Джотто Вонгола полюбил Вас такой! Сомневаюсь в его радости, если вы изменитесь.       И эхом в голове пронеслась последняя фраза Козарта. Он был так напорист, когда говорил о своей вере в Микаэль и в ее способность оставаться собой, что она упустила его упоминание о Вонголе. Сейчас это хоть и было озарение, но даже при нем Адьюкато все еще чего-то не понимала. По идее, произошедшее должно было бы повлиять на нее хоть как-то. Наверное, само собой должно было появиться желание стать сильнее, перестать быть слабенькой девчонкой, которая так ненавидит мафию. Даниэль правильно сказала, она живет среди того, что ненавидит всей душой, пора бы смириться, признать судьбу. Но Микаэль и представить себя не может, если примет это. Мафия беспощадна к своим врагам, и это девушка поняла уже давным-давно. Был период, когда русоволосая считала, что каждый мафиози прогнил до мозга костей, но это были годы юности, когда она совсем не осознавала, что мысли ее топят ее саму же. А последнее время, хоть и испытывала ярое недовольство и неприязнь, она просто откровенно мечтала найти и искала людей в своем окружении, которые не такие; которые не вписываются в этот ненавистный ей мир. Это ужасное состояние путаницы, когда не осознаешь, как нужно думать, но именно оно делает Микаэль собою. Именно это творит, как сказала Даниэль однажды, ее ангельский характер и дьявольское терпение. Так же именно это позволило ненависти поутихнуть и превратиться в еще одну отличающую манеру и привычку оценивать людей с прижитой улыбкой. Сложная это вещь, смирение.       Микаэль смотрела на Анну во все глаза, пока та нервно ждала недовольных вставок и приказов покинуть комнату. Неприятно, конечно, но она всей душой надеялась, что этот чрезвычайно короткий монолог станет для ее госпожи толчком. И, неожиданно для брюнетки, Адьюкато тихо засмеялась, прикрывая рот бледной ладошкой.       — Все-то ты знаешь! — с веселым недовольством выговорила она. Тогда-то Анна и сообразила, что смех этот был больше истерическим. А Микаэль явно считала, что Козарт высказал мысль весьма своеобразно и даже не к месту. Не скажи он ничего про Джотто и про то, что она не должна меняться; не дай он ей эту заколку — этого разговора с Анной не случилось бы. Она даже не подумала бы поразмышлять над этим. Ишь, чушь какая, меняться она еще будет. С общей точки зрения все это неправильно, но внутренний стержень в младшей Адьюкато был устроен по-своему; она ходила вокруг него, тянула одну и ту же волынку, наступала на одни и те же грабли, но ей нравился такой расклад вещей. И это совсем не означает, что Микаэль стоит на месте. Она развивается по своему и ищет какие-то другие пути, но все еще вокруг одного и того же стержня. Потому что этот стержень, который с каждым становится все толще и длиннее, и есть ее жизнь, и круги, которые Микаэль наматывает, — самая настоящая спираль с направлением вверх. А Козарт просто дал лишний повод для осознания себя же. — Я спущусь к ужину. Предупреди отца и приготовь мне платье. Вещи вряд ли уже привезли, но что-то ведь и здесь должно было остаться?       И Анна даже моргнуть не успела, как госпожа встала и, тут же потянувшись, вышла на балкон. Так она и не поняла, что в будущем сулит этот разговор, но делать было нечего. Сегодня не тот день, в который хотелось ругаться с Микаэль из-за странных обрывочных фраз и недосказанности.       — Да, мисс, — кивнула она и поспешила уйти, так и оставшись неуслышанной.       Вечер не предвещал ничего необычного, но русоволосая рвалась выйти из комнаты, словно из клетки. И Анна, к счастью, не заставила себя ждать. Закончив с одеждой и, как неотъемлемый ритуал, покрутившись немного перед зеркалом, Микаэль улыбнулась самой себе и заколке, оставшейся на туалетном столике, и поспешила покинуть комнату. Прогуляться по особняку было совершенно спонтанным решением, когда Кастиэль предупредил о задержке ужина, но, наверное, самым важным за сегодняшний день. Девушка была безумно счастлива находиться дома спустя столько времени, однако по року судьбы чувствовала себя не на своем месте. Все родное было таким ностальгичным, что глаза Адьюкато стремительно наполнялись слезами. Почему-то не было реального ощущения времени; как будто она отсутствовала здесь гораздо больше, чем одна неделя. Одно лишь коробило ее по-прежнему сильно, только теперь с новой силой. Когда она вернулась в свою комнату и вышла на балкон, а взгляд ее устремился в гущу леса, в мыслях по-новому заиграла тоска по сестре. Никто не выйдет сейчас из ее комнаты, не встанет рядом, не назовет «Мика». В конечном счете, Микаэль сама виновата в том, что они с сестрой так и не повидались после возвращения. Нечто страдальческое толкнуло младшую Адьюкато в ее комнату, овеяло ее желанием скрыться от всего, забыть случившееся. Это было не так плохо, потому что по-иному, нежели «самозащита», эти эмоции не назовешь. С другой стороны, все было очень неприятно — даже то, что Микаэль слышала, как отъезжает Даниэль, и элементарно не вышла на балкон. Этому были оправдания, но заниматься девушке больше нечем, как оправдывать себя.       Все же время нещадно ускользало из хлипкой хватки Микаэль. Сколько простояла так, смотря в тихую рощу деревьев, девушка и сама не знала. Все это время она беспорядочно о чем-то думала и закончила на четкой и краткой мысли, что нужно повзрослеть, «детство кончилось». Сегодня подошел к концу очередной, очень короткий, но все же этап жизни. А скоро Даниэль и Оливьеро сыграют свадьбу, и все вернутся к обычной жизни. Возможно, начнется еще что-нибудь важное, но для Микаэль сама жизнь будет уже не такой, и этой жизни без сестры на расстоянии двух шагов надо будет учиться. Сложно, но нельзя стоять на месте.       Ужин длился необычно долго и удивительно тихо. Короткий и почти безэмоциональный разговор с отцом быстро вернул в суровую реальность. Адьюкато Кварто и его дочь все еще не были близкими настолько, насколько должны быть родитель и ребенок, да и с чего бы? Не так много времени прошло. Говорят, что отцы чрезвычайно любят своих дочерей, особенно младших, видя в них отражение любимой женщины, их матери. И пусть, на самом деле, так и было, Микаэль этого не знала и серьезно сомневалась, что Кварто испытывает к ней что-то, кроме обязанности отцовства. Причем больно от этого было и ей, и ее мужчине. Только вот девушка об этих эмоциях не подозревала, в то время как Кварто все видел, но всякий раз отступал и никак не мог ничего исправить. Он в свое время сделал огромную ошибку, отгородив себя от младшей дочери, и теперь довольствуется невкусными плодами этой нелепой посадки. При этом младшая Адьюкато никогда не хотела ничего сказать о плоской душе отца; она просто его не знала, от слова «совсем». В их отношениях, конечно, была некая оттепель ввиду отъезда Даниэль и отсутствия среднего звена, но это не означало моментальную радужную атмосферу. До сих пор это была палка о двух концах.       — Уже так поздно… Почему ты не спишь, моя милая? — послышался хрипловатый голос из-за спины, и Микаэль невольно вздрогнула, отводя взгляд от темной дали леса за забором поместья.       Уйдя после ужина на террасу, девушка совсем упустила ушедшие в никуда часы свободного времени. Она просидела на мягкой скамье около стола, поджав ноги под себя, так долго, что даже не могла сказать, насколько позднее время сейчас было. Завидев отца, Микаэль почти сразу же сообразило, что следует встать, но тяжелая рука мужчины неожиданно упала ей на плечо. Она удивленно посмотрела сначала на морщинистую ладонь, а потом снизу вверх на слабую, согревающую улыбку. Ей овладело непонятное чувство радости, которое почему-то мешалось со страхом и диким неудобством. Даже улыбка, которую она постаралась выдавить в ответ, получилось кривоватой; и даже хорошо, что Кварто ее не заметил.       — Я просто рада, что все закончилось, — девушка все же собралась и, улыбнувшись уже обычно, умиротворенно, положила поверх ладони отца свою. — Рада, что ты вернулся… — почти шепотом произнесла она и опустила голову.       Как-то все само вырывалось. Сейчас говорила не Микаэль, а ее сердце, ведь эта радость была не пустым звуком. Правда, глаза она все еще боялась поднять, думая, что ее слова звучат как минимум странно.       — По-другому и быть не могло, — Кварто шумно выдохнул и, дождавшись, пока дочь немного пододвинется, опустился рядом с ней, приобнял ее. Пару секунд его молчания были очень напряженными, даже приластившаяся совершенно внезапно Микаэль почувствовала слегка изменившуюся обстановку. — Знаешь, — несмело начал мужчина, показывая всю ту робость, скрывающуюся за долгими годами жизни, суровым нравом и строгим взглядом, — Аркана хотела отнять у меня мою семью, тебя и Даниэль. Адьюкато для меня — это дело жизни, то, что я, гордо подняв голову, вел к расцвету. То, что было вверено мне в руки моим дедом, потом отцом. Но когда мне пришло сообщение от Оливьеро о том, что вас двоих, моих любимых девочек, похитили, я понял, что моя любовь к Адьюкато и рядом не стояла с чувствами к вам, — медленно проговаривал шатен, по ходу подбирая слова. В то время как для него самого это было довольно-таки трудным решением, принять собственное желание поговорить с дочерью, открыться ей; девушка до сих боялась, что это может свестись к чему-то странному. Ужасное недопонимание со стороны обоих могло окончательно порушить даже те отношения, которые есть сейчас, но Кварто, понимая это, не то, чтобы не мог себе этого позволить, он просто искренне этого не хотел. Сегодняшний день был поучительным для него, и заставил понять, что в таком потоке жизни все ускользает гораздо быстрее, чем хотелось бы. Настанет мгновение, когда все пропадет, словно по щелчку пальцев, — вот она, суровая правда. — Я очень благодарен Оливьеро, и двум этим молодым друзьям, Джотто и Козарту; всем хранителям, особенно парням из Вонголы. Не знаю, знакома ли ты с ними, — почему-то уточнил для себя Кварто, но, когда Микаэль уже хотела заговорить, тут же продолжил свою мысль, — но они постоянно друг с другом препираются. Хотя это не мешает им умело работать в команде…       И как-то незаметно для самого себя Кварто ушел в рассуждения, соединяя друг с другом совершенно несвязанные по логике вещи. Но русоволосой было так непривычно и приятно слышать поток мыслей отца, что она даже не обращала внимания на выходившие иногда неурядицы. Она не могла сказать, что чувствует человек, сидящий рядом с ней, но она испытывала сейчас именно то же, что и в тот вечер, после отъезда Даниэль, когда они с отцом впервые поговорили «по душам».       В конце концов, некоторые высказывания все же заставляли Микаэль навострить внимание и самой задуматься. Правду говорят, что иногда все осмыслить можно не внутри себя, в одиночестве, а только рядом с кем-то. Пусть это и был очень насыщенный на отрицательные эмоции день, его можно считать удачным хотя бы потому, что все закончилось более или менее хорошо. Пострадавших среди альянса было совсем немного, если принимать во внимание общую численность выступившего союзного объединения; все похищенные хранители вернулись к своим семьям. Произошедший инцидент неплохо укрепил отношения между членами альянса, а это, в радость Кварто, лишало всевозможных проблем с заключением договоров в будущем: ни один из боссов не смеет больше ни в чем сомневаться, даже самые молодые. Когда-то юный Адьюкато Кварто и сам отдавал себя заключению мелких союзов с сильными семьями. И инициатором этих сделок был не он, а его тогда еще живой отец. Терзо, будучи уже в плохом состоянии, прекрасно знал, что знакомства помогут его сыну пробиться вверх. Хотел бы Кварто так же осознанно воспитать своего наследника, помочь ему во всем, но судьба не подарила ему сына. А воспитать внука таким лидером, каким бы мужчина хотел его видеть, по воле той же самой судьбы, он может не успеть. В итоге решение этой небольшой проблемки оказалось близким, пусть и немного антигуманным, по отношению к Даниэль. Адьюкато Кварто женился довольно-таки поздно. Слишком поздно, охваченный славой власти, понял, что нужен человек, который будет продолжать его дело. Тем не менее, он нашел для себя женщину, которая стала для него вторым смыслом жизни и подарила ему двух прекрасных дочерей. К сожалению, вторая из них стала тем, что отняло у мужчины любимую, а после этого он так и не нашел в себе смелости предать любовь и жениться во второй раз, даже имея шанс получить наследника родной крови.       Много воды текло, и сейчас он сидит в компании той, рождение которой разделило жизнь мужчины на понятия «до» и «после». Он мог потерять ее точно так же, как и жену. И если ставшая еще давно между ними баррикада пала бы раньше, возможно, всего этого бы и не произошло. Причина в глупых мыслях о том, что в смерти его жены все же виновата Микаэль. Кварто знал, что у любимой были проблемы со здоровьем, хорошо помнил их разговор об опасности вторых родов. Но тем, кто согласился принять этот риск, была именно донна Адьюкато. Смелая, готовая пойти на все ради мужа, ради его семьи, действительно, была готова умереть за счастье. И умерла, с улыбкой на губах, крепко обнимая еще малышку Микаэль, двухлетнюю Даниэль и мужа. Сейчас, смотря на улыбку младшей дочери, на выглядывающие из-за волос синяки на шее, он понимал, что она такая же жертва обстоятельств и страдает из-за смерти матери не меньше, чем он. К тому же и правды не знает. Ну и кто в этом виноват, задается вопрос? Сейчас Кварто и сказать не мог, что было по определению лучше: та правда, которую знает Микаэль, или самая настоящая, закрепленная документами истина. Юная Микаэль де Адьюкато Кварто была последним живым напоминанием о донне, и чем старше девушка становится, тем больше напоминает свою мать. Внешность, черты характера; ее глаза и улыбка, ямочки на щеках. Кварто не понимал этого до какого-то момента, не видел того, что находится у него перед носом, но сейчас гордо мог сказать, что Микаэль выросла хорошим человеком и прекрасной девушкой.       — Пап, — неуверенно начала русоволосая, чуть обернувшись на отца, но все еще боясь посмотреть ему в глаза, — ты прости меня… за ту ссору в кабинете. Я боялась за Даниэль, думала, что это неправильно; но я сама наблюдала их отношения с Оливьеро. Он показался мне очень хорошим, и со стороны Даниэль я не замечала никаких странностей… Пусть это и не любовь, но этот брак не будет в тягость никому из них. Мне надо было быть чуточку уверенней в этом поступке, а я усомнилась.       Мужчина, выждав паузу, тихонько засмеялся.       — Глупенькая, — отмахнулся он, протягивая руку за спину Микаэль и по-родительски крепко прижимая ее к себе. — Ничего плохого ты не сделала, лишь высказала мнение своему старому отцу, — он повел бровью, почувствовав, как дочь вздрогнула. — Я, конечно, тогда разозлился, но, на самом деле, виноват перед тобой не меньше и не имею права что-то говорить, — вздохнул шатен и тут же заметил на себе пару удивленных, сияющих в свету свечи глаз. Казалось, Микаэль вообще впервые посмотрела ему в глаза таким искренним и открытым взглядом.       Наверное, и в правду, впервые. Девушка никогда раньше не видела этой доброты просто потому, что не позволяла себе поднять глаза так высоко. За девятнадцать лет жизни она только сейчас разглядела и черты лица, и каждую морщинку. Его карие глаза впервые показались такими глубокими и полными души. И какой же стыд испытала она за то, что видит все это только сейчас. Казалось даже, слишком поздно, словно на последнем издыхании.       — Виноват? — послышалось запоздалое эхо из уст Микаэль, но тут же ее остановили. То, что было не суждено услышать ответ сейчас, очевидно.       — Всему свое время, хорошо? Я пожалею потом об этом, но хочу немного повременить, — серьезно парировал Кварто, сталкиваясь с таким же серьезным удивлением. — Забыл сказать тебе за ужином, завтра утром мне нужно передать Вонголе Примо одну папку, но, к сожалению, встретиться сам я с ним не смогу, потому что нужно закончить еще одно дело. Ты не могла бы мне помочь в этом? — осторожно уточнил шатен, все еще сомневаясь, но четко следуя данной себе установке. Это будет еще одним маленьким шагом на пути к полному доверию. — Ты не могла бы съездить завтра в особняк Вонголы? Не хотел сначала загружать тебя, все-таки нужен отдых, но у меня не остается выбора. Я не могу поручить конечный договор о создании альянса никому из оставшихся в доме слуг, потому что с завтрашнего дня нужно начинать подготовку к свадьбе, а я и так много людей отпустил на отдых. А вы с Примо потом можете до Каваллоне прокатиться; не думаю, что Джотто против будет. Я хотел бы и сам поехать, — повторил он, — но со всей этой суетой упустил крайней срок предоставления пожертвования собору, в котором будет свадьба. Нехорошо выйдет, если…       — Я понимаю, понимаю, — внезапно быстро отозвалась Микаэль, хотя размышляла над неожиданной просьбой отца все то время, что он объяснялся. — Конечно, я поеду. И с Даниэль я так и не повидалась сегодня вечером, Оливьеро поблагодарить нужно; и с Джотто мы так и не… — и тут девушка, вдохнув, замолчала на полуслове и мгновенно закрыла рот, прикусывая губу и с оправданной неловкостью смотря вниз.       — Мм? — Кварто медленно перевел на девушку взгляд, а потом отстраненно, вдаваясь в подробности утра, продолжил: — Кстати, Джотто был чертовски зол сегодня, когда я увидел его. Утром было нападение на его поместье, как мне доложили, и тогда же он узнал о вашем с Даниэль похищении… Представляю, что у парня в голове творилось, — протянул он задумчиво, даже не обратив внимания на смущенное молчание дочери. Но, признаться, вспоминая состояние Вонголы, завидев которого Кварто вообще усомнился в реальности происходящего, мужчина не мог не задуматься. Вонгола Примо был представлен ему хорошим другом на встрече интеллигенции семь-восемь лет назад. Обычный парень, присутствие которого на таком вечере было странным для Адьюкато, он был объявлен, как создатель группировки виджиланте и человек с очень сильным чувством справедливости. Не сказать, что Кварто сразу принял восемнадцатилетнего молодого человека, глаза которого вовсю кричали о его, так называемой, справедливости, но он заинтересовал Адьюкато. С тех пор так и повелось, они общались, поддерживая чисто деловой, но взаимный интерес друг другу, пару раз встречались на званых вечерах. За это долгое время организация «Вонгола» стала все больше напоминать мафиозную семью. Правда, отличительная черта этой семьи была в том, что на их счету не числилось совершенно никаких темных делишек. С одной стороны, хорошо, что они могли поддерживать свой статус без бремени для себя же, а с другой — это в корне отличалось от знакомого всем понятия «мафиози». И именно это было причиной некоторой недосказанности между семьями в адрес Вонголы. И только Кварто относился к этому если не примирительно, то совершенно спокойно, пытаясь рассмотреть в Джотто что-то большее, чем сгусток амбиций. За время их общения мужчина понял, что менять своих ориентиров ради признания парень не собирается, а это в свою очередь стало для него знаком для того, чтобы полностью довериться молодому Вонголе. Такие четкие идеалы не были ему чужды, а общие идеи, как известно, ведут к крепкому союзу, который весьма удачно развивается в лучшую сторону. Сегодня же удивило Адьюкато то, что Джотто, известный ему своим спокойствием и рассудительностью, нейтралитетом и смиренностью, пылал желанием убивать. Шатен судорожно выдохнул, обратив взор в темное небо. Он хотел подумать об этом побольше и потщательнее, но это желание так резво мешалось подступившей сонливостью, что соображалось с каждой секундой все хуже и хуже. — Может, спать? — после длительного молчания уточнил он, широко зевнув в кулак.       И Микаэль, улыбнувшись, кивнула. А после этого Кварто проводил дочь до ее комнаты, и отправился к себе.       Насколько трудными были эти сутки девушка понял лишь сейчас. Ноги подкашивались от усталости, в глазах характерная для сонливости размытость. Микаэль хватило лишь на то, чтобы подойти к зеркалу и, ударив себя по щекам, трезво посмотреть на уставшее отражение. Взгляд все-таки упал на виднеющиеся на шее синяки, а на лице появилась болезненная гримаса. Завтра придется либо истязать Анну в поиске платья с высоким воротником, либо просить доктора наложить бинты; и осуществится, скорее всего, второе, потому что Микаэль очень сомневалась в наличии нужного ей платья из оставшихся здесь. В любом случае, думать об этом сейчас не было никаких сил. Даже до каких-то пор казавшаяся странной просьба отца стала сейчас обыденной. В конце концов, это очередной повод повидаться с Вонголой, со всеми остальными и поблагодарить их. А сейчас, в половину двенадцатого ночи, пора бы и спать лечь.       А в доме Каваллоне только-только гасли последние свечи, оставляя освещенными только несколько подсобных помещений для слуг. После возвращения хозяина дома и хранителей во владения, в рядах обслуживающего персонала царила паника. Оказалось, что добрая часть слуг даже не знала о том, что Каваллоне втянута в очень опасную ситуацию, а, следовательно, они оказались совершенно не готовы к неожиданно большому количеству раненых. Не сказать, конечно, что это был прям переполох века — все-таки Себастьян вовремя взял дело в свои профессиональные руки, — но Оливьеро пожелал скрыться от всего этого подальше в глубинах сада при дворе сразу после того, как отдал основные распоряжения. Конечно, ничего у него не вышло, потому что прислуга была настолько же вездесуща, как и воздух вокруг, но это обеспечило ему хотя бы час тишины и возвращение душевного равновесия. К тому времени уже и Даниэль вернулась, что, на самом деле, заставило парня удивленно ахнуть. Каваллоне был полностью уверен, что девушка предпочтет провести время с отцом и сестрой, но, оказалось, что серьезно ошибся. Когда старшая Адьюкато подошла к нему с доброй улыбкой и словами: «я вернулась», — Оливьеро вообще на секунду показалось, что происходит что-то из ряда вон выходящее, будто довершая утреннюю картину. Это было безумно приятно, но, по мнению брюнета, немного странно. Он вспоминал, что не видел в глазах девушки никакого энтузиазма, когда она только переехала в его дом по ясным причинам. И, признаться, не надеялся ни на какое снисхождение, хотя бы потому, что даже к нынешнему моменту чувства их обоих не превышали норму отношений, скажем, просто хороших друзей — да и это громко сказано. Как вообще можно что-то понять и в чем-либо разобраться, когда все вокруг вершат обстоятельства? Оливьеро признавал в Даниэль привлекательную, умную и очень приятную по характеру личность, которая умеет отвечать за свои слова. Ее статная натура и расположенность полностью соответствовали образу идеальной жены, и парень был готов признать, что мог бы полюбить ее в ином свете происходящего. Но брак этот был по расчету, и он до сих пор сомневался, сможет ли он¬ — сможет ли она! — продолжать свое беспрекословное подчинение принципам и законам. Даже если в современном мире брак без любви — это совершенно обычное дело.       С момента возвращения девушки прошло несколько часов. Тогда Даниэль и Оливьеро перекинулись несколькими фразами и разошлись в разные стороны. Каваллоне с того момента так и не вернулся в дом: пропустил ужин, вызвал массу недовольства у своих хранителей, кажется, даже напугал Даниэль своим долгим отсутствием; но при всем при этом продолжал сидеть в саду буквально без дела. Состояние было на редкость омерзительное. Позади ужасный день, а впереди, уже совсем скоро, свадьба, но у парня все равно было ощущение пустоты, словно это шаг в бездну непроглядной тьмы. Признаться, Оливьеро даже не знал, о чем ему следует сейчас думать. Да ему даже опротивели попытки ухватиться хотя бы за одну здравую мысль в его разгоряченной голове. Говорят, что, когда человек на грани жизни и вот-вот столкнется с концом, перед глазами проносится вся жизнь. Быть может, так оно и есть, но кадры из жизни Оливьеро бессмысленным потоком сменялись один за другим именно сейчас. Никогда еще не было так противно от самого себя.       На плечи аккуратно упало что-то очень теплое, а откуда-то слева повеяло горячим ароматом какао. И хоть бы одна клеточка в теле заинтересованно откликнулась, так нет же. Как истукан, истязая себя, Оливьеро продолжал безжизненно смотреть в уже темное небо, желая найти там что-то очень важное для себя.       — Может, ты мне скажешь, что я должен сделать? — тихо спросил брюнет, опуская голову и отводя взгляд на присевшую на край скамейки Даниэль.       Ее домашнее платье смотрелось неожиданно откровенно в тусклом свете луны, причем до такой степени, что парень позволил разыграться своей фантазии разыграться не на шутку.       — Сделай то, что ты хочешь, — отчужденно, но искренне ответила она, а Каваллоне пораженно моргнул, разворачиваясь к Адьюкато полностью. — Сейчас я хочу, чтобы ты выпил это, потому что Себастьян извел себя мыслями на подобие: «С господином точно что-то не так!», — она сценически нахмурилась и попыталась спародировать голос мужчины. — Мне сказали, что с самого возвращения ты ведешь себя, словно в воду опущенный. Все волнуются… — Даниэль, наконец, подвинула к брюнету поднос и по-доброму улыбнулась.       Оливьеро не надеялся на снисходительность, он не ждал особого волнения от девушки, Примо совершенно не хотел видеть эти неопределенные эмоции. Вбил себе в голову, что брак по расчету — это не больше чем просто сделка. Никаких чувств, никаких забот, никакой обязанности. Ну, не дурак ли? На последнюю фразу Даниэль хотелось очень откровенно спросить, а волнуется ли она. Но, если бы нет, пришла бы такая леди, как Даниэль де Адьюкато Кварто, статная и гордая мисс, в такой час просто для того, чтобы передать о волнении других? Он тихо усмехнулся, опуская взгляд потемневших глаз на кружку, и замер. Оливьеро явно ошибался на счет Даниэль, и прекрасно это понимал. Только вот никак не мог найти прореху в своем четком видении. Взять хотя бы, как она себя ведет сейчас. Проблема была не только в том, что она-то пришла сюда не просто так, а в том, как держит себя. Думается, что похищение для леди если не шок, то стресс, а шатенка ведет себя совсем непринужденно, словно ничего не случилось. Конечно, есть такая вещь, как обещание самому себе не обременять других своими ненужными переживаниями, но… хотелось, что ли, хоть немного почувствовать женскую слабость?       Только вот понимание женской слабости у мужчин и женщин разное, и осознают это, к сожалению, только представительницы прекрасного пола. Прекрасного, а не слабого.       — И ты совсем не злишься? — Оливьеро взял себя в руки и поднял кружку ближе ко рту. Запах детства явно приободрил его, и на губах показалась совсем незаметная улыбка.       — С чего бы? — Даниэль быстро переложила поднос на край скамьи, сама присела чуть ближе к Оливьеро, а потом перевела взгляд на Каваллоне. — Если ты, действительно, просидел здесь с самого возвращения с мыслями о своей вине, то мое мнение о тебе резко измениться в худшую сторону, — присвистнула девушка, натянув на плечи платок.       — Но…       — Оливьеро, — строго перебила девушка, хмурясь и смотря на жениха как можно жестче, насколько навалившаяся внезапно усталость вообще позволяла, — я не хочу, чтобы между нами остались какие-то разногласия и недосказанности. Если тебе есть, что дельного мне сказать, по поводу всего этого, говори сейчас. Ты не хуже меня понимаешь, что я не имею права на тебя злиться, поэтому не задавай глупых вопросов и переставай ходить вокруг да около, — Даниэль недовольно выдохнула.       Парень, сделав несколько глотков горячего какао, шокировано обернулся, но решил промолчать. Причем не столько от того, что ему было нечего сказать, сколько от приятной неожиданности: и Даниэль может преподнести свои мысли довольно жестко. И странно, с чего бы для него такая нелепость стала приятной неожиданность?       — Скоро же свадьба… — для себя, совсем тихо произнес Оливьеро и тут же продолжил, снова устремляя взгляд в одну далекую точку. — Я, правда, не собираюсь от тебя ничего скрывать, как и говорил это ранее. Ты прекрасный человек, и мне очень жаль, что моя договоренность с твоим отцом, наверняка, сломала тебе жизнь. Когда мы с Кварто обсуждали этот брак, скажу честно, я не задумывался о таких вещах, как чувства, не задумывался о том, как будет тяжело тебе или мне; я просто увидел в этом выгоду для обеих семей и полностью этому отдался. Позже стал понимать, что все не так просто, как хотелось бы… — он на секунду остановился, чтобы сделать глоток какао и перевести дыхание, а девушка даже тогда не сводила с него глаз и, навострив слух, ждала. — Пиком моего сомнения была помолвка. Перед тем, как выйти в зал, я весь извелся. Джотто не даст соврать, я порывался чуть ли не за минуту до начала сбежать. Но знаешь, после нашего с тобой личного знакомства я каким-то непонятным образом все-таки взял себя в руки. Твой отец как-то раз сказал мне: «стерпитесь — слюбитесь». Долго не понимал, как это вообще должно происходить, но, думаю, что понял. И сейчас я все-таки накрепко уверен, что хочу, чтобы ты стала моей женой, Даниэль, — уверенно закончил Оливьеро и поднял вдумчивый взгляд на девушку.       Момент, когда она горько усмехнулась и отвернулась, стал момент точки отсчета до самых дальних глубин отчаяния.       — Я не люблю тебя и вряд ли когда-нибудь полюблю, — отрезала шатенка. Она не считала нужным рассказывать, что чувствовала в день помолвки, но как-то ответить была обязана. — Но ты приятен мне как человек, как партнер и как отец наследника моей родной семьи. Как ты и сказал, я тоже боялась недопонимая и совершенной безэмоциональности внутри брачной семьи, но все-таки думаю, что жизнь в качестве твоей супруги не будет меня обременять, — Даниэль повела плечом, пропустив очередную усмешку, которая была направлена в то будущее, которое ее ждет. Или не ждет. — А еще я очень рада, что ты вернулся невредимым. И благодарю за то, что в нужный момент предупредил моего отца о возможной опасности.       Наверное, Даниэль полагалось встать и хотя бы поклониться, но она впервые почувствовала себя на равных с Каваллоне Примо. И это так сыграло на ее самолюбии, что Адьюкато даже не дернулась.       — Спасибо, конечно… Но разве я мог поступить иначе? Не говоря ни о каком долге, просто как человек человеку. Да и не чужие мы уже люди, — он остановился, призадумавшись. — К тому же, я всего лишь прикрывал Козарта и Джотто, позволяя вашей карете без преследования уйти. Из всего, что случилось, Шимон и Вонгола сделали самое сложное, все-таки у них поразительная братская связь…       Этот разговор был не очень долгим, а причиной этому послужило то, что Даниэль откровенно клевала носом. Слушала, но уже сквозь сон. Даже на некоторые подшучивания Оливьеро внимания она так и не обратила. И в итоге, уже перед комнатой Адьюкато, куда Каваллоне по-джентельменски ее проводил, единственным, что приободрило мисс и отогнало сон, был аккуратный поцелуй. Очень легкий, почти невесомый — просто касание губами парня ее губ. Просто поцелуй и тихое: «Спокойной ночи».        Это был томный вечер, полный странной тоски и еще более странной радости в одном неправильном сочетании. Это был конец и новое начало, путь в светлое завтра.