Отродье, способное любить и быть любимым.

– Нам предстоит завтра сделать невозможное, друг мой. Твою жизнь я сберегу. Сберегу, как собственную. Накахара не долгое время пробыл на мельнице и спустя пару часов, а именно ближе к полуночи, приведенный в порядок, он вернулся обратно в церковь. У них были личные комнаты; хоть комната звонаря и напоминала больше старую подсобку, но он был благодарен доброму священнику и за это. Сейчас избитый Чуя так сладко и крепко спал, что даже у наблюдателя этого зрелища невольно выступила улыбка на устах. Осаму ещё пару минут наблюдал с восхищением за этой миловидной картиной, затем аккуратно склонился к его сонной мине и робко, будто боясь разрушить нечто хрупкое одним своим прикосновением, примкнул к пересохшим устам юного звонаря. Трудно описать, сколько осторожности, ласки и нежности было вложено в этот первый и, пожалуй, последний живой поцелуй. Вряд ли бы Накахара, спящий сном младенца, хоть что-то сейчас почувствовал, но как много раз он себе представлял нечто подобное. Чуя боялся. Боялся своих чувств, боялся в них сознаться под гнетом стыда, но будь в этот момент он бодрым, то был бы просто счастлив от того, что с ним случилось. Потушив горящую свечу, единственный источник блеклого света, помощник священника покинул каморку Накахары. В эту ночь Дазаю не спалось. Только что он вновь обошел всю церковь. Закрывая церковные ворота, он случайно заметил, как мимо него прошел священник, выразивший некое недовольство при виде того, что помощник священника тщетно пытается замкнуть железные засовы, а не звонарь. Мори - священник, оказался ещё более озабоченным, чем прежде. Он только обеспокоенно смотрел ему вслед, когда священник поднимался на башню, но Мори и сам не желал по какой-то причине контактировать с Дазаем. Итак, в эту ночь Осаму, оглядев вышки церкви, взобрался на вышку верхней башни и там, поставив на крышу свой фонарь, принялся глядеть на город. Ночь была очень темной. Эпоха та была древней и город почти не освещался. Дазай не видел света нигде, кроме окна отдаленного здания, сумрачный профиль которого обрисовывался высоко на кровлями со стороны главных городских ворот. Там явно тоже кто-то бодрствовал. Окидывая пристальным взглядом этот ночной горизонт, Дазай ощущал в душе некую тревогу. Около месяца он был настороже. Он заметил, что вокруг церкви постоянно шастали люди зловещего вида, не спускавшие глаз с убежища молодого звонаря. И Осаму подумал, не затевается ли заговор против несчастного Чуи. Он предполагал, что народ ненавидит его так же, как и Накахару, и что надо ожидать в ближайшее время каких-нибудь событий. Внимательно всматриваясь в город, он вдруг заметил, что очертания набережной имеет странный вид; там чувствовалось движение. Это ему показалось подозрительным. Он удвоил своё внимание. Казалось, движение шло в сторону реки. Нигде ни малейшего огонька. Некоторое время движение оставалось на набережной, затем совершенно прекратилось, и линия набережной снова стала прямой и неподвижной. Наконец, невзирая на кромешную тьму, он увидел, как из одной улицы показалась колонна и в одно мгновение всю площадь охватила толпа, в которой ничего нельзя было разглядеть в потемках, кроме того, что это были люди. Это зрелище было пугающим. Странный процесс, пытавшийся укрыться в глубокой тьме. Ему казалось, что на него надвигаются сгустки тумана с утонувшими в нем людьми, что в этом тумане плавают тени. В этот момент все его сомнения воскресли, и мысли о нападении на Чую возникли незамедлительно. Он еле ощутил, что надвигается опасность. Дазай пытался всё трезво и быстро рассудить. Что он должен был сделать? Разбудить Чую? Заставить его убежать? Но как? Улицы кишели людьми, задняя стена церкви выходила к реке. Где достать лодку? Оставалось лишь одно: не нарушая сон своего любимого мальчишки, пасть мертвым на пороге церкви, сопротивляться, пока не подоспеет помощь, если она придет. Ведь несчастный всегда успеет проснуться, чтобы умереть. Приняв решение, он спокойно принялся изучать врага. Толпа росла с каждой минутой. Но окна, выходившие на улицы и на площадь, были закрыты, и шум почти не долетал. Вдруг блеснул свет, и вслед за тем над толпой заколыхались зажженные факелы, дрожа в темноте. И тут Дазай отчетливо разглядел на площади страшное скопище оборванцев, мужчин и женщин, вооруженных косами, пиками, острия которых сверкали множеством огней. Там и сям над этими отвратительными лицами торчали черные вилы. Он вспомнил, что уже где-то видел этих людей; ему показалось, что он узнает те самые лица, которые несколько часов назад приветствовали в Чуе шута. Какой-то человек, державший в одной руке зажженный факел, а в другой - дубинку, взобрался на тумбу и стал, по-видимому, что-то говорить. После его речи "войско" перестроилось, словно окружая церковь, Дазай взял фонарь и забрался на самую верхнюю башню, чтобы присмотреться и изобрести средство обороны. После первых речей, народ двинулся к воротам. Десятки рук были прижаты к деревянным засовам, пытаясь с каждым новым толчком распахнуть надежные ворота. К счастью для Осаму, в двери было больше железа, чем дерева. Однако он чувствовал, что главные врата подаются. Удары были мощными и каждый из них отзывался в недрах церкви. Сверху ему было видно, как люди, полные ярости, грозили кулаками фасаду церкви; думая о себе и звонаре, он завидовал крыльям птиц, от шума взлетевших над его головой. На переднем плане церкви, к стене было прикреплено около пяти бревен. Церковь терпела строительство, или, как говорил Мори - "кардинальную доработку". Бревна крепились на тугих узлах, привязанных веревкой к башне. Осаму сумел нарыть нож среди разбросанных инструментов, дотянуться до каждой веревки и перерезать её. Бревна градом обрушились на толпу, безжалостно передавливая тела, которые спасать было уже бессмысленно. Крики, стоны из-за распоротых животов и переломанных конечностей раздались по всей площади. Дазай с ужасом смотрел на проделанную работу, и хоть он знал, что это единственный выход, но ужас охватил его рассудок на несколько секунд. Картина была ужасной. Тут мало кто остался бы равнодушным. Тела людей, женских и мужских служили землей для живых. Оставшаяся толпа, схватив одно бревно и ступая по трупам своих единомышленников, таранила ворота со всей силой. Неподалеку от помощника священника стояли мешки с камнями, предназначенные для отделки старых стен. Оставив фонарь на деревянном полу, он ухватил один мешок, не медля разорвал его, и обрушил град из камней на головы тиранов. В то время, как горожане начали осаду церкви, Накахара спал. Вскоре шум вокруг храма и постоянный лай Джима, проснувшимся раньше, чем он, пробудил его ото сна. Чуя чутко прислушался, огляделся и привстал на постель; испуганный шумом и светом огня, бросился вон из своей комнаты, дабы узнать, что случилось. Постепенно его страхи притихли. По шуму и другим проявлениям реальной жизни, Чуя понял, что это не сон, что вокруг собрались не призраки, а живые существа. Он понял, что народ восстал, чтобы силой вытащить его из убежища. Это было хуже всякого кошмара. Накахара осознавал, как сильно рискует, просто находясь здесь, рядом с Дазаем. Он понимал, что Осаму могут убить так же, как и его. В собственных угрызениях совести, он ухватился руками за свою голову и упал коленями на каменный пол. Впервые атеист молил Господа помочь ему каким-нибудь чудом уберечь жизнь Дазая и свою. Хотя, в это мгновение, по большому счёту, на свою жизнь ему было абсолютно наплевать. Вдруг он услыхал шаги. Он обернулся. Два человека, из которых один нес фонарь, вошли в его комнату. Он слабо вскрикнул. – Не пугайся, – произнес голос, показавшийся ему знакомым, – это я. – Кто вы? – спросил он. – Одасаку. Это имя успокоило его. Он поднял глаза и узнал писателя. Но рядом с ним стояла какая-то темная фигура, закутанная с головы до ног и поразившая его своим молчанием. – Эй! А ведь Джим узнал меня раньше, чем ты. В самом деле, пёс не стал дожидаться, пока Ода назовет его по имени. Только он вошел, как Джим подбежал к нему и уткнулся обеими лапами в живот писателя, радостно размахивая хвостом. Ода так же нежно отвечал на его ласки, почесывая пса за ухом. – Кто это с вами? – понизив голос, спросил звонарь. – Не беспокойся, – ответил Одасаку, – это один из моих друзей. Затем писатель, поставив фонарь на пол, присел на корточки и, обнимая Джима, восторженно воскликнул: – Какое прелестное животное! Правда, смышленое, ловкое и ученое, словно грамматик! Ну-ка, Джим, посмотрим, не забыл ли ты что-нибудь из твоих забавных штучек? Дай мне лапу! Человек в черном не дал ему договорить. Он подошел к Сакуноске и грубо тряхнул его за плечо. Ода вскочил. – Правда, – сказал он, – я и забыл, что нам надо торопиться. Но, Акутагава, это еще не основание, чтобы так обращаться с людьми! Чуя, дружище! Твоя жизнь в опасности, и жизнь Джима так же. Вас опять хотят повесить. Мы – ваши друзья и пришли спасти вас. Следуйте за нами. – А как же Дазай?! Неужели мы его бросим? – Чуя перешел на крик. Он был возмущен подобным заявлением. – Спокойно, Накахара. Дазай уже в курсе. Он будет ждать нас на другом берегу реки. – Ода успокоил Чую в то время, как Акутагава пошел вперед, дабы не терять время. – Истинная правда. Бежим скорей! – Хорошо, – пролепетал он. – Но отчего ваш друг молчит? – Потому что его родители были чудаки и оставили ему в наследство молчаливость, – отвечал Ода. Накахаре пришлось удовольствоваться этим объяснением. Одасаку взял его за руку, поднял фонарь и пошел впереди. Оцепенев от страха, парень позволил увести себя. Пёс побежал за ними; он так радовался встрече с Одой, что поминутно обгонял его, радостно помахивая хвостом.