Отродье, способное любить и быть любимым.

Они быстро спустились с башни, прошли через церковь, безлюдную и сумрачную, но отголоск сражения был так ужасен, что сердце Накахары каждый раз вздрагивало. Они вышли через задние врата на церковный двор; сам двор опустел, как и церковь, лишь несколько перепуганных слуг прятались по темным уголкам. Беглецы устремились к калитке, выходившей на берег реки. Акутагава отомкнул калитку ключом. Они быстро добрались, проходя через чахлые кусты дикого винограда. Там, у самой воды, небольшой деревянный выступ, к которому была привязана лодка. Рюноске жестом приказал Одасаку и его другу сойти с выступа, дабы сесть в лодку. Джим прыгнул вслед за ними. Аку вошел последним. Затем, перерезав веревку, которой была привязана лодка, он оттолкнулся длинным багром от берега, схватил весла, сел на носу и изо всех сил принялся грести к середине реки. Течение в этом месте было очень быстрое, и ему стоило немалого труда отчалить. Первой заботой Сакуноске, когда он вошел в лодку, было взять пса к себе на колени. Он уселся на корме, а Чуя, которому Аку внушал некий страх, сел рядом с писателем, прижавшись к нему. Когда наш писака почувствовал, что лодка плывет, он захлопал в ладоши и поцеловал Джима в темя между черными большими ушами, торчащими вверх. – Ах! – воскликнул он. – Наконец-то мы все четверо спасены. И задумавшись, добавил: – Иногда мы обязаны счастливым исходом удаче, порой лукавости. Лодка медленно плыла к правому берегу. Звонарь с тайным страхом наблюдал за незнакомцем. Он тщательно укрыл свет фонаря и, точно призрак, вырисовывался в темноте на носу лодки. Его опущенный на лицо капюшон был маской; при каждом взмахе весел его руки, с которых свисали широкие черные рукава, походили на большие крылья ворона. За все это время он не произнес ни единого слова, не издал ни единого звука. Слышался лишь стук весел да журчание струй за бортом лодки. – А вот и луна выплывает. Только бы нас не приметили! Мы совершаем похвальный поступок, спасая паренька, и тем не менее, если нас поймают, то повесят именем короля. Эх. Увы! Ко всем поступкам можно относиться по-разному: за что осуждают одного, за то хвалят другого. Кто преклоняется перед Иисусом, тот презирает Иуду. Разве не так, Аку? Это ведь элементарная философия. Никто мне не хочет отвечать? Вы оба, не в духе! Приходится болтать одному. Подобное печальное явление называется монологом. Акутагава не мешал говорливому философу болтать. Он боролся с течением узкой реки, отделяющего их от берега. – Ого! А шум-то все усиливается. Действительно, суматоха вокруг церкви возрастала. Они прислушались. До них долетели крики. Внезапно сотни факелов, при свете которых засверкали каски воинов, замелькали по всему храму, по всем башням, под арками. Очевидно, кого-то искали, и вскоре до беглецов отчетливо донеслись отдаленные возгласы: "Чертёнок! Сатана! Смерть рыжему!" Бедный Чуя закрыл лицо руками, а Акутагава пуще принялся грести к берегу. Тем временем философ предался размышлениям. Он прижимал к себе пса и осторожно отодвигался от Накахары, который все теснее и теснее прижимался к нему, словно это было единственное спасение. Резкий толчок дал им знать, что лодка наконец причалила к берегу. Гул все еще стоял над рекой. Незнакомец встал, приблизился к рыжику и хотел протянуть ему руку, чтобы помочь выйти из лодки. Он оттолкнул его и схватился за рукав Одасаку, а тот, весь отдавшись заботам о Джиме, почти оттолкнул его. Тогда он без помощи выпрыгнул из лодки. Он был очень взволнован и не понимал, что делает. Минуту Чуя простоял, растерянно глядя на реку. Когда же он пришел в норму, то увидел, что остался на берегу один с незнакомцем. По-видимому, Ода воспользовался моментом высадки на берег и скрылся вместе с псом среди частых домов. Бедный звонарь испугался, оставшись наедине с незнакомцем. Ему хотелось крикнуть, позвать Оду, но язык не подчинялся, и ни один звук не вырвался из его уст. Вдруг он почувствовал, как его схватила за руку сильная и холодная рука. Зубы у него застучали, лицо стало бледнее снега, который в их городке всегда был очень грязным. Аку не проронил ни слова. Быстрыми шагами он направился к площади, на которой Чую должны были повесить. Он смутно почувствовал, что не сможет вырваться и кара его неизбежна. Его охватила слабость, он не сопротивлялся и бежал рядом. Так они шли через длинную улицу и дошли до какой-то широкой площади, тускло освещенной утренней зарёй. Посреди площади возвышалась виселица, похожая на огромный крест. Чуя узнал это место и замер от ужаса. Рюноске остановился и обернулся к нему, приподняв капюшон. – Я вспомнил! – пролепетал Накахара, окаменев на месте. – Я так и знал, что это опять ты! Ты каждый день приходил к Мори. Вы говорили о Дазае, но говорили неправду. Один из ненавистников моего друга не станет другом и мне! А Ода... Неужели он тоже... Юношеские глаза, казалось, могли тотчас выйти из орбит из-за столь сильного шока. Он не мог поверить, что давний друг Осаму Сакуноске окажется предателем. Это была игра лунного света, все предметы казались призраками. – Заткнись, отродье! Мне ничего не пришлось делать. Этот слабоумный писака сам попросил меня тебе помочь. – сказал он, и Чуя тут же вздохнул при звуке сурового голоса, которого давно уже не слышал, ибо в последнее время Акутагава редко наведывался в церковь. Однако, с Мори он проводил достаточное количество времени за пределами храма. Ходили даже слухи, что между ними что-то есть, но эта новость не имела особой серьезности, потому что никто не верил о возможности отношений между мужчинами, а если один из них - священник, то о подобном не могло идти и речи. Он продолжал отрывисто и задыхаясь, что говорило о его глубоком внутреннем волнении. – Я специально всё подстроил. Наконец-то я избавлюсь от тебя, жалкое отродье, и стану единственным, кто будет приближен к Дазаю. Я докажу ему, что на многое способен! Этот затворник будет восхищаться мной. Ха! А священник оказался чересчур озабоченным стариканом. Как же мне противно было прятаться с гнусным монахом по кельям, терпеть его мерзкие укусы, которые он называл поцелуями. Тц. Грязная скотина. – Акутагава отвращено прищурил глаза, вспоминая, как раз за разом ему приходилось выполнять роль похотливой игрушки в лапах извращенного старика. – И всё это, чтобы избавиться от тебя, выродок преисподнии. Из-за тебя я страдал столько времени! Так умри же! – вскричал он, заскрипев зубами. Чуя увидел его страшный взгляд и побежал. – Эй! Все сюда! Сын Сатаны пытается сбежать к отцу! Накахара почувствовал, что кто-то схватил его за локоть. Он оглянулся и увидел длинную руку в доспехах. Очутившись между двумя опасностями – Акутагавой и тремя часовыми, – парень от ужаса потерял дар речи. Звонарь, упав на колени, отбросил с лица рыжие волосы одним робким кивком и беспомощно уронил худые исцарапанные руки. – Господа стражники! Я поймал его! Поймал! Смерть дьяволу! – Рюноске всё не унимался, желая ускорить гибель несчастного. Чуя заметил приближающегося к нему палача. Ужас перед смертью вернул его к жизни. – Дазай! – с выражением дикого отчаяния крикнул он. – Спаси, Дазай! Защити меня! Один из страж схватил парня поперек туловища. Почувствовав прикосновение его руки, Чуя, усталый и истощенный, слабо вскрикнул и потерял сознание. К этому времени солнце уже взошло, и на площади собралась толпа сонных зевак, наблюдавших издали, как что-то тащат к виселице. Таков был обычай при совершении казней. Палач не любил близко подпускать любопытных. На улицах, во многих закрытых местах, всё ещё царил мрак. И только на верхушке той башни церкви, с которой видна площадь, на ясном утреннем небе вырисовывались силуэты мужчин, глядевших вниз на площадь. Палач остановился вместе с грузом, которым был Чуя, у подножия лестницы и, с трудом переводя дыханье, – так он набегался за всю ночь в поисках мальчишки, – накинул петлю на бледную шею юнца. Несчастный почувствовал смертельное прикосновение веревки. Он поднял свои тяжелые веки и над самой своей головой увидел виселицу. Он вздрогнул и громким голосом вскрикнул: – Нет! Не надо! Не хочу! Но палач лишь молча продолжал взбираться по лестнице, дабы в будущем совершить то, что привычно зовется его работой.