Иван Петрович

Лифты. Казалось бы, прекрасное изобретение человеческого гения, многократно облегчавшие жизнь сотням людей… Когда они работали, разумеется, потому что за ними нужен был тщательный уход. А еще они были очень и очень узкими, так что хвост Натальи Михайловны в кабине не помещался совершенно, как его ни сворачивай. К тому же, не стоит забывать, что старенький лифт в не менее старенькой хрущевке мог и не выдержать ее нового веса… Нет, она не потолстела, просто хвост очень тяжелый и с широкими костями. Лестничные пролеты тоже были не слишком удобными, особенно если учесть, что хвост был слабо приспособлен для подъема по ступеням. Все-таки ступени создавались с расчетом на тех, у кого есть ноги… Так что ощущения при подъеме были очень и очень своеобразные. При спуске — еще куда ни шло, там хоть напрягаться особо не надо — просто скользишь как на санках от стены к стене, не забывая выставлять вперед руки и стараясь не врезаться в батареи и мусоропроводы. И еще не стоит цепляться хвостом за перила — может быть неприятно. В первую очередь для перил, которые потом наверняка придется кому-то чинить. И, как это часто бывает, родители Натальи Михайловны жили на восьмом этаже, так что один подъем занял минут десять… За которые она трижды успела пожалеть, что вообще решила сегодня идти в гости. Ее сыну, конечно, было несколько проще… Разве что приходилось ловить ее время от времени, чтобы она обратно вниз не уехала. Но, так или иначе, подъем был преодолен и Наталья Михайловна, немного нервничая, смотрела на монументальную металлическую дверь. Тяжело вздохнув, Илюша подошел к ней и, чуть приобняв, нажал на кнопку звонка. Какое-то время было тихо, а потом дверь, прогрохотав замками, открылась и из-за нее выглянул бородатый мужчина лет этак пятидесяти на вид. — О, приползла. — мрачно констатировал он, глядя на свою дочь. Наталью Михайловну слегка передернуло. Сказано это было таким тоном, что сразу становилось понятно — даже будь у нее ноги, формулировка осталась бы та же. — Привет, пап. Впустишь? Мужчина какое-то время смотрел на нее, о чем-то думая. — Сейчас с матерью посоветуюсь. Дверь закрылась, замки проскрежетали снова. Им тут были не рады. До всей этой катавасии чета Багровых была классической четой «божьих одуванчиков», которые, на первый взгляд, за всю свою жизнь даже не поругались ни разу. На первый взгляд. Потом, как правило, выяснялось, что сухонькие старики обладали весьма сварливыми характерами и терпеть не могли, когда в их жизнь кто-то лез. Даже своих детей они предпочитали держать на расстоянии вытянутой руки, лишь изредка приглашая на «знаковые» праздники. Ругались они за всю свою жизнь много. С коллегами по работе, с соседями, с управдомами, с ТСЖ, друг с другом… Друг с другом они ругались вообще чуть ли не каждую неделю, после чего тут же остывали и жили как ни в чем ни бывало. Все-таки, уже скоро 45 лет в браке. Все всем известно, все всё знают. Михаил и Ольга Багровы принадлежали такому типу стариков, которые не расползаются вширь, а сохнут. Сухонькие, небольшого роста, даже Илья был их выше на голову. Превращение их несколько изменило. Михаил распрямился, стал чуть повыше и обзавелся хоть каким-то подобием мускулатуры, а Ольга… — Привет, мам… Ты выглядишь… Эм… — Еще одно слово — и ты вылетишь в окно. Здоровенное, покрытое густым черным мехом тело паука-мутанта занимало большую часть «зала» (самой большой комнаты любой квартиры), а от голоса слегка дребезжали стекла в серванте. Ольга Яковлевна Багрова, бывшая работница ткацкой фабрики и ветеран труда, была недовольна своим нынешним обликом. — Найду, кто со мной это сделал — оторву голову к чертовой матери. Я даже из комнаты выйти не могу. Наталья Михайловна, прижимая своего сына хвостом к стене, нервно улыбнулась. О неудавшихся попытках свидетельствовали вмятины на дверном проеме и разорванные в клочья внушительными когтями обои. Ее мать всегда отличалась сварливым характером. — Так, Оль, успокойся. — Михаил молча потягивал чай без сахара, сидя на чудом уцелевшем кресле в краю комнаты. — Или мне опять за водой сходить? Ольга почесала голову и зашипела, зацепившись рогами за люстру. — Держи рядом. Не хочу опять сорваться. — потом она медленно повернулась к своей дочери. Ее взгляд не предвещал ничего хорошего. - Зачем приперлась? — Извиниться. — Могла бы и позвонить. — подал голос Михаил откуда-то из ванной. — Могла бы, но… Мне казалось, что нам надо увидеться. — Ну, увиделись. И что? Лучше стало? — ее мать оскалила внушительные клыки. — Мы тут тебя, кстати, вспоминали. Думали, вправило ли тебе мозги или нет. — Понятно… — Наталья Михайловна собралась с духом. — Мам… Ты не знаешь, где Ваня живет? — Ну, допустим, догадываюсь. Молчание длилось около минуты. — И? — Хрен тебе, а не адрес. Наталья Михайловна немного помолчала, переваривая ответ. С одной стороны, хотелось вскочить и начать скандал. С другой стороны… Ну, мама по размеру сильно больше. В разы. И почему она вообще не стала змеей, какая тут закономерность? Так, Наташ, надо успокоиться. Может, она пошутила или что-то вроде того. — Мам… почему? — Не мамкай мне! — Оль, тихо. — ее отец, поставив рядом с собой ведро холодной воды, сел обратно в кресло. — В общем, мы тут подумали и решили вчера вечером, что вы друг другу не подходите. — Как… не подходим? Сама мысль о чем-то подобном казалась ей кощунственной. — А вот так. Он слишком для тебя хорош. Нового ищи. Точка. — Но… — Сама уйдешь или в окно выкинуть? С Ваней у ее родителей отношения всегда были теплыми. Им нравился трудолюбивый и надежный молодой человек, а он чувствовал в них родственные души строителей светлого будущего. Наталья Михайловна была уверена, что они общались даже после развода — потому и отправилась сегодня к ним. — Вы меня все еще не простили, да? — Дочь, ты уж извини, но мы тебя еще долго не простим. — отец пожал плечами. — Сама понимаешь… Ты нам всякого тогда наговорила. Наталья Михайловна грустно склонила голову и поползла к выходу из комнаты. — Пойдем, Илюш. — Стоять. — мать грозно сложила мохнатые лапы на груди. — Дай хоть на внука поглядеть. Ее сын безропотно и, кажется, даже не слишком нервничая, встал перед ней… Но в глаза все равно не смотрел — опасался. Тяжело не нервничать, когда твоя бабушка выше тебя в два раза и обладает внушительным бюстом, где каждая грудь размером с твою голову. — Ну хоть что-то у тебя нормально получилось. — Спасибо. — впервые подал голос сын, «расслабленно» разглядывая длинные борозды в ковре на стене. — Какой воспитанный молодой человек. — Михаил хмыкнул и отпил еще немного чая. — Особенно когда слюни не пускает. — Ну ладно, мам, ты довольна? Мы пойдем тогда? — Вполне. Проваливайте. Когда за их дочерью захлопнулась входная дверь, Михаил Никитович тяжело вздохнул. — Надо было за ней после развода приглядывать. Кто бы что ни думал, но свою дочь Михаил и Ольга все-таки любили… Странной и несколько жесткой любовью, когда в голову лезут не мысли о том, какая дочка умница-красавица, а о том, что в детстве ее мало пороли и надо мотать на ус. Реши Наташа позвонить им или прийти чуть позднее — и разговор пошел бы совсем по другому пути. Все-таки сейчас Ольга и Михаил были все еще сильно на нервах из-за происходящего во всем мире бардака, так что любое нарушение относительного спокойствия их тихой и полутемной квартиры воспринималось в штыки. — Миш, иди сюда. Вопреки мыслям разъяренной Натальи Михайловны, ее мать вовсе не злилась на нее, стремясь запугать и задавить морально. Вовсе нет. Женщине просто было страшно. И боялась она, скорее, самой себя. Да, она всегда была не прочь вступить в спор, обхамить кого-то по домофону или устроить дуэль на авоськах с продуктами, но происходившее с ней сейчас было чем-то совсем из ряда вон выходящим. Ее бесило все. Стены кривые, на потолке трещины, ковры испорчены когтями, обои вообще не подходят по цвету, солнце не светит в окна, по телевизору идет чушь, муж (проклятый сексуальный черт) пахнет как-то уж слишком приятно, надушился небось… И сорваться на дочери, что уж тут говорить, она боялась, потому что контролировать свое раздражение не могла совершенно. Этак и вправду в окно может выкинуть… Сил-то у нее хоть отбавляй теперь, хоть грузчиком нанимайся. — Чего такое, Оль? — ее муж, ее надежда и опора спокойно улыбнулся и погладил покрытую мехом уродливую паучью лапу. Это было… приятно. От его ладони по всему телу расходились какие-то непонятные теплые волны, пробуждая где-то в глубине души что-то давным-давно забытое за старостью лет. — Иди сюда, муженек. — она улыбнулась, невольно обнажая увеличившиеся нечеловеческие зубы, в надежде что он поймет и не будет задавать вопросов. Он понял. — Дай только штаны сниму.