Ради тебя я оставил небеса...

Дождь. Она ненавидела его теперь — всем сердцем, всей душой, каждой клеткой своего существа. Раньше она обожала дождь. Ведь именно под дождём Конор признался ей в своих чувствах. Самый светлый день в её памяти, который теперь превратился в самый горький. Они шли домой мокрые, промокшие до нитки, замёрзшие, смеющиеся над собственной глупостью — забыли зонт. И вдруг он остановился посреди улицы, развернулся к ней и сказал, что любит её. Просто так. Без подготовки, без красивых слов. Она не поверила — подумала, что ослышалась, что это шутка, что дождь заглушил его слова. А он прокричал так громко, что все прохожие обернулись. Прокричал на всю улицу, на весь город, на весь мир: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЭЛИЗА ПАТЕРСОН!» Вспомнив это, она лишь горько улыбнулась. В глазах застыла ностальгия — острая, режущая, как осколок разбитого зеркала. Она больше не плакала. Нет, не забыла — просто слёз не осталось. Источник иссяк. Высох. Превратился в пустоту, которая болела сильнее любых слёз. Но сейчас ей надо было быть сильной и идти в университет. Жизнь продолжается. Мир не остановился. Только её сердце остановилось, но кого это волнует? Под ярко-жёлтым зонтом она шагала по серым лужам. Этот зонт был подарком от Конора — «чтобы тебе было видно издалека, чтобы я мог найти тебя в любой толпе». Теперь он искал другую. И нашёл. Даяну. Из всех людей на свете — именно её. Элиза ненавидела всё: дождь, этот зонт, этот город, эту улицу. Ненавидела себя за то, что всё ещё не может выкинуть этот проклятый зонт. Ненавидела за то, что идёт по той же дороге. Ненавидела за слабость. Слёзы. Опять. Оказывается, источник не иссяк. Просто отдыхал. Она остановилась на том самом месте, где он признался. Ноги сами привели её сюда — будто затянул водоворот воспоминаний. Дождь барабанил по зонту монотонной дробью, вода стекала по лицу, смешиваясь с новыми слезами, и уже невозможно было понять, где одно, а где другое. Рядом стоял ещё кто-то, но Элиза не видела его. Никэиль материализовался из воздуха — всё ещё невидимый, всё ещё бесплотный. Он смотрел на неё, и сердце разрывалось. Каждая её слеза обжигала его, будто кипятком. Каждое всхлипывание отдавалось болью в груди. И вновь кто-то невидимый обнял её сзади. Осторожно. Бережно. Словно она была из хрусталя и могла разбиться от неловкого прикосновения. Его руки легли ей на плечи — призрачные, почти неощутимые, но такие реальные. Она почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, успокаивающее, пахнущее чем-то неземным. Облаками? Звёздами? Вечностью? Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Нет, она больше не боялась. Это присутствие стало для неё якорем — единственной точкой опоры в мире, который рушился вокруг. Никэиль не хотел отпускать её. Никогда. Хотел так и стоять — вечность, если понадобится. Хоть как-то он хотел присутствовать в её жизни. Хоть так, невидимым, неслышимым, несуществующим для всего мира, кроме неё. Вдруг Элиза тихо сказала в пустоту, в дождь, в никуда: — Я не знаю, кто ты или что ты. Но я чувствую твоё присутствие. Никэиль резко отстранился, будто обжёгся. Его руки разжались, отпуская её. Шаг назад. Ещё один. Нельзя. Это против правил. Она не должна его чувствовать. Не должна знать. — Нет. Прошу, — голос Элизы дрогнул, и она начала плакать. Опять. Сильнее. Отчаяннее — Не уходи. Он ненавидел её слёзы. Не мог их переносить. Каждая капля, скатывающаяся по её щеке, была как удар ножом. Но он застыл, борясь с желанием вернуться, обнять снова, никогда не отпускать. — Да, я не знаю, кто ты, — продолжала она, обнимая себя руками, будто пытаясь удержать то тепло, которое только что окружало её. — Но ты всегда был рядом со мной в трудные минуты. Всегда. Я это чувствую. Чувствовала всегда, просто... просто раньше не хотела признаваться себе, боялась, что схожу с ума. Она повернулась, словно пытаясь увидеть того, кто стоял за её спиной. Но там была лишь пустая улица, дождь и серое небо. — Скажи... это ведь ты был там, когда я рассталась с Конором? — голос надломился. — Когда я лежала на полу и не могла дышать от боли? Это ты вытирал мои слёзы? Это ты обнимал меня, когда мне казалось, что я умру от этой пустоты? Никэиль стоял неподвижно, и каждое её слово пронзало насквозь. Она знала. Всё это время она знала о его присутствии. Всё это время она чувствовала его. Их связь была сильнее, чем он думал. Сильнее, чем должна быть. — Спасибо, — прошептала Элиза в никуда, и в этом слове было столько благодарности, столько боли, столько отчаяния. — Спасибо, что всегда рядом. Прошу, не бросай меня. Я знаю, что это глупо — просить кого-то, кого я даже не вижу. Знаю, что, возможно, я сошла с ума и разговариваю сама с собой. Но если ты реален... если ты правда здесь... пожалуйста, останься. Мне так одиноко... Она медленно пошла вперёд, сквозь дождь, под жёлтым зонтом, который больше не казался таким ярким. И лишь ветер доносил до неё слова ангела — тихие, нежные, полные обещания: — Я всегда буду рядом...

***

Элиза стояла у аудитории, просто не в силах войти. Рука застыла на ручке двери. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. За этой дверью — её новая реальность. Реальность, где она больше не та девушка, которой была вчера. Другие всегда говорили, что она может сиять ярче солнца, но она давно потеряла веру в себя. Растворилась в сером цвете, в его тени, в его мире. — Я смогу, — прошептала она, сжимая ручку двери до боли в пальцах. — Ты здесь, да? С надеждой она спросила это у пустоты. У воздуха. У своего невидимого ангела-хранителя, в существование которого она всё ещё не была до конца уверена. И почувствовала. Лёгкое прикосновение к щекам — будто кто-то невидимый вытер новые слёзы, о которых она даже не подозревала. Тепло разлилось по груди, прогоняя холод и страх. С улыбкой — слабой, неуверенной, но настоящей — она открыла дверь и зашла. На первой парте сидели Конор и Даяна. Элиза увидела их и на секунду забыла, как дышать. Они сидели близко — не вызывающе близко, просто... естественно. Так, как раньше сидели они с Конором. Его рука небрежно лежала на спинке стула Даяны. Они о чём-то разговаривали вполголоса, и Даяна смеялась — тихо, почти застенчиво. Конор поднял глаза. Их взгляды встретились на долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то — вина? сожаление? — но он тут же отвёл взгляд, уткнувшись в телефон. Не презрительно. Просто... устало. Будто ему самому было тяжело находиться в одной комнате с ней. Даяна тоже увидела Элизу. На её лице промелькнуло выражение, которое Элиза не смогла расшифровать. Триумф? Или что-то другое, более сложное? Даяна выпрямилась, подбородок поднялся чуть выше — защитный жест, который Элиза знала слишком хорошо, потому что сама использовала его годами. А потом Даяна громко сказала, обращаясь к подругам за соседней партой: — Знаете, говорят, некоторые девушки настолько скучные, что парни засыпают от одного их вида. Наверное, поэтому им приходится придумывать себе воображаемых друзей. Смешок. Негромкий, но достаточно едкий. Несколько девушек хихикнули — не потому что это было смешно, а потому что такова социальная динамика. Смеяться с хищником безопаснее, чем защищать жертву. Элиза сжала зубы, чувствуя, как щёки горят. Она поняла — Даяна видела, как она спала на прошлой паре. Конечно. Весь университет, наверное, уже знает. Но самое странное было не в словах Даяны. Самое странное было в том, как та говорила — будто убеждая не Элизу, а саму себя. Будто доказывала что-то. Голос был слишком громким, улыбка — слишком широкой, почти натянутой. Элиза опустила глаза и быстро прошла к последней парте. Место у окна — подальше от всех, подальше от взглядов. Почётное место тех, кто предпочитает быть невидимым. Садясь, она краем глаза заметила, как Даяна положила руку на руку Конора — собственнически, демонстративно. И как Конор, секунду помедлив, переплёл их пальцы. Вошёл преподаватель, и начался урок. Элиза лишь закрыла глаза. Слова лектора превратились в белый шум. Она устала. Так устала. Устала притворяться сильной, когда внутри всё разваливалось на части. И невольно заснула. Во сне она улыбалась. Впервые за долгое время — искренне, светло, без боли. Она гуляла по бескрайнему полю, усыпанному полевыми цветами. Солнце светило мягко, не обжигая. Ветер был тёплым, ласковым, пах летом и свободой. Небо раскинулось над головой — бесконечно голубое, без единого облачка. Из ниоткуда, словно соткавшись из солнечных лучей, появился парень. Высокий. Стройный. Светловолосый — почти белобрыс, волосы развевались на ветру, отливая золотом. Красивый настолько, что на него было больно смотреть — как больно смотреть на солнце. Черты лица точёные, идеальные, будто высеченные из мрамора великим скульптором. Он смотрел на неё и улыбался. Такой нежной, такой грустной улыбкой, что сердце сжалось. В его глазах — чёрных, как южная ночь, глубоких, как бездна — читалась вся боль мира и вся его нежность одновременно. Он хотел приблизиться — сделал шаг вперёд, протянул руку. Но будто наткнулся на невидимую стену. Остановился. Рука застыла в воздухе, не в силах коснуться её. Парень посмотрел вниз, на свою тень. Лицо исказила гримаса — что-то между отчаянием и смирением. Элиза, следуя его взгляду, тоже посмотрела на тень незнакомца. И не поверила своим глазам. Силуэт парня совершенно не совпадал с тенью, отброшенной на траву. Там, где должен был быть обычный человеческий контур, вырисовывалось нечто иное. По бокам от фигуры расходились огромные, величественные очертания... крыльев? Да, именно крыльев — раскинутых широко, устремлённых к небу. Она вновь пристально уставилась на него, изучая каждую деталь. Но на его спине не было ничего. Никаких крыльев. Только обычная белая рубашка, развевающаяся на ветру. Элиза медленно подошла к нему, не отрывая взгляда. Страха не было. Должен был быть — незнакомец, странная тень, нереальность происходящего. Но вместо страха — только притяжение. Магнит, который тянет железо. Гравитация, которой невозможно сопротивляться. — Кто ты? — прошептала она, останавливаясь в шаге от него. — Это я, Ник... — послышался в ответ. Голос. Этот голос. Она слышала его раньше. Когда? Где? Не в реальности — нет. Но в тишине, в ветре, в шёпоте дождя. Он всегда был там, на грани слышимости, на границе между сном и явью. От незнакомца веяло теплом и чем-то до боли знакомым. Чем-то, что казалось домом. Безопасностью. Покоем, которого она никогда не знала. Хоть Элиза прежде и не видела его — точно не видела, она бы запомнила такое лицо, — но почему-то поняла, что может доверять ему. Полностью. Безоговорочно. Словно знала его всю жизнь. Или даже дольше. Она посмотрела ему в глаза. Было что-то родное в этих выразительных чёрных глазах. Что-то, что смотрело на неё не как на незнакомку, а как на самого дорогого человека в мире. С такой нежностью, с такой болью, с такой... любовью? — Я всегда буду рядом... — повторил он, и на этот раз она услышала отчётливо.

***

На этих словах прозвенел звонок, и она вскочила, дёргаясь, как от удара током. Сон рассеялся, растворился, оставив лишь смутное ощущение тепла и защищённости. И лицо. Она запомнила его лицо. Каждую черту. Каждую линию. Аудитория опустела. Конор и Даяна уже ушли — Элиза видела их спины в дверном проёме. Конор обернулся на секунду, посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько всего. Вина. Сожаление. Облегчение от того, что всё кончено. Тоска по тому, что было. Но он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл дальше. Даяна шла рядом с ним, но её плечи были напряжены. Она говорила что-то быстро, нервно, будто пытаясь заполнить тишину словами. Элиза поняла вдруг с болезненной ясностью: Даяна боится. Боится, что Конор пожалеет. Боится, что сравнивает. Боится, что однажды проснётся и поймёт, что ошибся. И все эти колкости, вся эта демонстративность — не злоба. Это защита. Панцирь, под которым прячется тот же страх быть брошенной. От этого осознания стало ещё больнее. Потому что монстров победить проще, чем понять, что по другую сторону — такой же испуганный человек. — Ну всё. С меня хватит, — пробормотала Элиза, хватая свой портфель. — С меня хватит на сегодня. Она вышла из аудитории, по коридору — быстрым шагом, не бегом. Не даст им увидеть, как бежит. Просто идёт. Собранно. Достойно. А внутри всё кричит. Взяла зонтик из шкафчика и вышла из университета. Дождь всё ещё барабанил по крышам — настойчиво, монотонно, бесконечно. Хоть городская пыль и смылась с улиц, но не из сердец людей. Там грязь другая — глубже, въевшаяся. Она шла к переходу, но, не успев перейти улицу, ей пришлось ждать зелёного сигнала светофора. Стояла, смотрела на красный свет сквозь пелену дождя и думала обо всём и ни о чём одновременно. Вдруг кто-то врезался в неё сбоку. Сильно. Она пошатнулась, чуть не выронив зонт. — О, простите, пожалуйста! — сказал мужской голос. Знакомый голос. — Да, ничего... — начала Элиза, поднимая глаза. И онемела. Перед ней стоял он. Парень из сна. Тот самый блондин с чёрными глазами, от которого веяло теплом и светом. Те же черты лица, та же улыбка — смущённая, виноватая. Только теперь он был реален. Материален. Стоял в полутора метрах от неё, насквозь мокрый под дождём, без зонта. — Точно всё в порядке? — снова спросил парень, заглядывая ей в лицо с беспокойством. — Я не ушиб вас? Просто торопился и не смотрел... — Как вас... то есть тебя зовут? — неожиданно для себя самой спросила она, перебивая его извинения. Нет. Так просто не бывает. Такого не может быть. Люди из снов не материализуются в реальности. Это невозможно. Парень замялся. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону, будто подбирая слова. — Я Никэ... Ник, — наконец выдавил он неуверенно, словно сам не до конца был уверен в собственном имени. — А вас... тебя как зовут? — Элиза, — ответила она автоматически. И сразу же, испугавшись собственной реакции, добавила: — Мне пора. Я спешу. Нужно уходить. Сейчас. Немедленно. Потому что это слишком странно. Слишком необъяснимо. Слишком пугающе. — Может, глупо, но... — несмело начал парень, и в его голосе была такая застенчивость, такая неуверенность, что сердце Элизы дрогнуло. — Может, выпьем по чашечке кофе? Погода ведь холодная. И я чувствую себя виноватым за то, что врезался в вас. Позвольте загладить вину? Элиза смотрела на него, и внутри разгорался конфликт. Мозг твердил: «Беги. Это странно. Это опасно. Дождь уже один раз подарил тебе любовь и забрал её, растоптал, уничтожил. Не доверяй дождю. Не доверяй незнакомцам. Не доверяй никому». Но почему-то сердце — глупое, наивное, израненное сердце — говорило совсем другое. Шептало: «Доверься...». Ей было невыносимо оставаться одной в этот день. Хотелось разделить печаль с кем-то, кто не будет задавать вопросы. Кто не будет смотреть с жалостью или злорадством. Кто просто... будет. — Да уж, погода и правда не сахар, — рассмеялась она, и смех прозвучал почти естественно. Они просто разговаривали и шли к ближайшему кафе — маленькому, уютному, пахнущему корицей и ванилью. Говорили о пустяках: о дожде, о городе, о любимых книгах. Ни слова о прошлом, о боли, о разбитых сердцах. Элиза улыбалась, пытаясь скрыть боль, распирающую её изнутри. Но с каждой минутой, проведённой рядом с Ником, боль притупялась. Не исчезала — нет. Но становилась чуть более терпимой. В Нике она почувствовала что-то родное, притягательное. Будто они знали друг друга вечность. Будто между ними существовала невидимая нить, связывающая их сильнее любых слов. И почти забыла о странном совпадении. Почти убедила себя, что парень из сна и этот Ник — просто похожи. Что её воображение разыгралось. Что она слишком много пережила за последние дни, и мозг начал путать реальность и фантазию. Почти. Они выпили кофе — он эспрессо, она капучино с карамельным сиропом. Говорили ещё полтора часа. Смеялись. И Элиза поняла, что забыла, как это — смеяться искренне. Когда дождь наконец утих, Ник настоял проводить её домой. — Пока, — помахал он ей, стоя у подъезда. — Приятно было познакомиться, Элиза. Надеюсь, ещё встретимся. Элиза смотрела, как он уходит — высокая фигура растворяется в вечерних сумерках. И почему-то, вместо радости от приятного знакомства, её накрыла волна грусти. — Человек дождя не возвращается, — с горечью прошептала она в пустоту и закрыла дверь.